Но по её упрямо сжатым губам и взгляду, не терпящему возражений, я понял всю тщетность сопротивления.
— Пусть будет, на всякий случай, — отмахнулась она, как от назойливой мухи. — Знаю я твои «ненадолго». И аппетит у тебя просыпается, когда есть нечего.
Она была права. Утром желудок отвергал пищу, но стоило пройти паре часов — и он требовал своего с удвоенной силой. И я тысячу раз ругал себя за утреннее воздержание. Аня знала эту мою слабость и упорно «пичкала» меня едой про запас. Так было и сейчас.
— Как, кстати, питомец твой поживает? — спросил я неожиданно для себя, глядя на рюкзак и почему-то вспомнив про твареныша в клетке.
— Да нормально, — Аня удивилась смене темы. — Восстанавливается потихоньку. Вот, только что кормить ходила, перед тем как ты проснулся. Жрет за троих. И скулит… тихо так.
— Ты так и не решила, что будешь делать, если его… мамаша не вернется? — эту тему мы обсуждали не раз, но ответ всегда был уклончивым: «может, так», «может, этак», «посмотрим».
И снова Аня лишь развела руками, отвела взгляд в сторону, к темному окну.
— Не знаю, Василий. Что-нибудь придумаем… — Она вздохнула.
— Ясно, понятно, — кивнул я, не настаивая. — А ты так и… слышишь его?
— Ну да, — она обернулась, ее глаза стали чуть расфокусированными. — Он крепчает. И зов… он становится громче. Чётче. Сегодня вот, перед рассветом, особенно ясно было. Как будто щенок подвывает где-то за дверью, только… в голове.
Мы не раз говорили об этой странной связи. Сначала она интуитивно поняла, чего хочет взрослая тварь в лесу. Потом научилась улавливать смутные «сигналы» детеныша — его голод, боль, сонное успокоение. Причём расстояние, казалось, не играло роли. Его голодный «вопль» она «слышала» даже на другом конце села.
— Ладно, — я допил кофе, поставил пустую чашку со стуком. — Смотри, аккуратней с ним будь. Дверь клетки на замок, и ключ… куда-нибудь подальше спрячь. Пойду я, светает…
Утренний воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом травы, дымком из печных труб и какой-то первозданной свежестью. Серый рассвет, размывая последние звезды, занимался над степью, окрашивая восток в бледно-розовые и сиреневые тона. Мир замер в предрассветной тишине, нарушаемой лишь редким чириканьем проснувшихся воробьев да шелестом листвы под почти не заметным, едва живым ветерком.
Я открыл скрипучую калитку. «Крузак» стоял там же, где я его бросил — грязный, без стекол, как потрепанный ветеран после боя. Почему-то я удивился, что его не угнали. Хлопнул по карманам куртки — пусто. Потом по бокам брюк — тоже. Ключ обнаружился в нагрудном кармане рубахи. Как он туда попал? Не помнил.