Скорость — шестьдесят, высота — семьдесят метров. Стрелки на дрожащих приборах замерли. Я впивался глазами в тёмно-зелёное месиво крон, пытаясь различить хоть что-то, хоть намёк на металл, тент. Леонид рядом молчал, напряжённо всматриваясь в свой сектор. Сзади, в салоне, профессор что-то надрывисто орал в микрофон рации, пытаясь докричаться до штаба сквозь треск помех. И вдруг…
Прямо на небольшой, едва заметной полянке у опушки, как призрак, материализовался силуэт тентованного уазика. И — самое страшное — из его кузова торчал, как жало, ствол крупнокалиберного пулемёта. И этот ствол уже плавно, неумолимо задирался вверх.
Время остановилось. Дядя Саша инстинктивно, но слишком медленно, начал тянуть штурвал вбок, пытаясь отвернуть. Поздно! Ствол пулемёта дёрнулся, расцвёл ослепительными, яростными вспышками выстрелов. Огненные трассы, как кнуты, рванулись к нам.
Секундный кошмар. Разлетелись стёкла фонаря кабины с хрустальным звоном. Самолёт мелко и часто задрожал, будто в лихорадке. Кабину мгновенно заполнил едкий, удушливый дым, пахнущий горелой резиной и маслом. Откуда-то снизу, из-под приборной доски, вырвался короткий, злобный язык пламени, опаливший воздух. Не раздумывая ни мгновения, я сорвал с креплений тяжёлый огнетушитель, проскользнув пальцами по холодному металлу.
— Тяни-и! — взорвался крик дяди Саши, полный животного ужаса. — Тяни-и! Лёнька, тяни-и!
И в этот миг оглушительный рёв мотора сменился… тишиной. Гробовой, зловещей тишиной, нарушаемой только свистом ветра и треском пламени. Мотор то ли захлебнулся, то ли дед выключил зажигание, спасая от взрыва. Понимание придёт потом. А пока мы — все, кто ещё мог двигаться — дружно боролись за свои жизни.
Снизу — сплошная чёрная стена леса. Сесть некуда. Надо дотянуть. Хотя бы до ровного участка за рекой, до кладбищенского поля.
Сдернув пломбу огнетушителя, рву предохранительную чеку, направляя жёсткую струю белого порошка туда, в ноги Леонида, где пляшут ненасытные языки пламени. Они уже лижут его берцы. Видимость — ноль. Едкий дым разъедает глаза, рвёт горло, провоцируя спазматический кашель. Не дышу. Не думаю. Некогда.
Сзади, из салона, надрывается голос профессора, кричащего в уже, возможно, мёртвую рацию:
— Напротив моста! Они за мостом! — его голос сорвался на визг. — Прием! Третья группа за мостом! Нас подбили! Повторяю, нас подбили!
Хватаю второй огнетушитель. Порошок бьёт в эпицентр огня. Пламя отступает, придавленное, но не сдаётся, ему помогает свирепый ветер, врывающийся в кабину. Но этот же ветер выдувает дым, хоть немного прочищая обзор. Под нами — верхушки деревьев. Вот-вот зацепим. Оба «пилота» — дядя Саша и вцепившийся в штурвал Леонид — из последних сил, с перекошенными от натуги лицами, оттягивали неминуемое падение. У Леонида от напряжения вздулись вены на висках и лбу. Дед стиснул зубы так, что казалось, они вот-вот треснут. Самолет, скрипя всем корпусом, с отчаянным упрямством цеплялся за воздух.