— Черт, — выругался он. — Ты прекрасна. Слишком, черт возьми, прекрасна.
Он вбивался в неё, забыв о всякой деликатности. Упершись одной рукой в кровать, кончиком пальца другой он провел по нижнему краю крыла, чувствуя, насколько хрупка эта структура. Равенна вздрогнула и застонала, с неистовством подаваясь назад. Крылья под его рукой начали мелко вибрировать, издавая потусторонний гул.
Валлек хищно улыбнулся.Они чувствительные.
О, теперь его маленькой паре не на что было надеяться. Он не проявит милосердия. Теперь она принадлежала ему целиком, и, изливаясь в неё, он знал: это лишь вопрос времени, когда он раскроет все её тайны.
25
Равенна не была уверена, случались ли в ее жизни более счастливые дни. Конечно, бывали светлые моменты с матерью, но их всегда отравляла тоска в ожидании возвращения отца. Были и дни, проведенные с обоими родителями, но над ними всегда довлело знание, что время вместе ограничено. В те же годы, что она проводила в одиночестве, ближе всего к истинному счастью ее подводили лишь купание в море или прогулки по укрытым папоротником лесам возле коттеджа.
Однако ничто не могло сравниться с затворничеством вдвоем с азаи. Оказаться единственным средоточием внимания такого мужчины, как Валлек Дальнозоркий, было делом пугающим и изнурительным, но неизменно упоительным.
Хотя они уже провели вместе немало времени, никогда еще это не длилось так долго. Вечерний Валлек — расслабленный мужчина, неспешно потягивающий медовуху и наслаждающийся партией в талфон— именно с ним она провела следующие три дня.
Из всех Валлеков, которых она узнала — короля, воина, брата, политика, азаи, любовника и друга — этот был ее любимым.
Он всегда держался с непринужденной уверенностью, которая располагала к доброму юмору и поддразниваниям. Он открыто говорил обо всем и ни о чем, охотно отвечал на вопросы и с легкостью плел собственные истории и видения. Приветливый, обаятельный и нежный — Равенна находила этого Валлека самым опасным из всех.
Стало ясно, почему так много людей обожали его. Она и сама уже попала под это очарование, и, если не проявить осторожность, она рисковала окончательно сорваться в ту бездну, по краю которой уже скользила — влюбиться в него без памяти.
Конечно, в любви к своему азаи не было ничего необычного. Она даже убеждала себя, что для ее планов будет полезно получить его любовь и отдать свою взамен. Но это ничуть не уменьшало ее ужаса. Пусть она и предвидела самую мягкую посадку, сама возможность падения оставалась риском.
Годами она несла в груди холодное, темное сердце, держа его на замке. Она жила ради мести, ради того момента, когда воплотит видение, разрушившее ее жизнь и погубившее родителей.