Он не мог этого обещать, в лучшем случае это было наивностью, в худшем — безумием. Но и она не могла давать обещаний. Не тогда, когда на кону стояла ее месть. А она свершится. Обязательно. Ничто не имело большего значения. Но… что, если эта сделка поможет ей заполучить армию, которая ей так нужна? Если это поможет ей отомстить, будет ли так ужасно стоять рядом с ним? Обладать им и называть своим, пока есть возможность?
Всё внутри нее, от магии до сердца и разума, неистово ликовало при мысли о том, что он будет принадлежать ей. Что он станет ее безраздельно на всё то время, что ей осталось. Больше никаких политических браков, никаких заигрывающих придворных. Орки уважали священные союзы, и в их глазах, пусть даже они не полюбят её, она будет признана его парой.
Он дурак, раз предлагает ей такую власть, будет ли она дурой, если примет её? Или станет еще большей дурой, если откажется? Ее желание быть с ним и жажда мести схлестнулись внутри в яростной схватке, разрывая приоритеты на части. Муки нерешительности жгли сильнее, чем сломанные ребра, перехватывая дыхание.
Сократив последнее расстояние между ними, Валлек коснулся ее губ своим дыханием.
— Будь моей парой. Пожалуйста.
Боги. Он был столь же беспощаден, сколь и дорог ей. Он поцеловал ее нежно; его губы двигались легко, трепетно, разжигая пламя в ее черном-черном сердце. Валлек сказал, что не может отказаться ни от трона, ни от нее. И пока его нежность обжигала ее, заставляя магию петь, Равенна осознала — она не может отказаться ни от мести, ни от него.
Он хотел получить всё. Она тоже. Еще один повод признать, что они идеально подходят друг другу. Она была достаточно умна, чтобы понимать: получить и то, и другое невозможно. Жизнь никогда не бывает такой простой, а судьба — такой доброй. Похоже, они оба были дураками. Ей оставалось лишь надеяться, что последствия их выбора не обрушат руины на весь народ орков.
— Да, — выдохнула она ему в губы. — Да.
21
Равенна не знала, сможет ли она когда-нибудь снова уснуть: мысли раз за разом прокручивали все, что он сказал и на что она согласилась. Хотя за всю ночь они почти не шевелились, ее мир бесповоротно изменился.
И все же истерзанные нервы и изнеможение в конце концов взяли свое. Когда она снова открыла глаза, в неглубокую пещеру уже просачивался предрассветный свет. Воздух был прохладным и влажным, напоенным свежим запахом петрикора — ароматом земли после дождя. Ливень наконец прекратился, оставив после себя размокший гравий и лужицы, в которых отражалось небо, все еще полное сумеречных красок.