—Беги , — гнал ее голос отца, —беги, мой вороненок.
Она бежала и бежала, но приоткрытая дверь в конце коридора не становилась ближе…
…Трон из белого дуба, опаленный сверху… волны вскипают и бьются о скалы внизу… Они с тобой, вороненок. Всегда…
Бросившись к двери, Равенна ввалилась в уютную гостиную материнского коттеджа. Издалека доносился глухой рокот прибоя, а в окна просачивался серый свет, освещая Эйн, сидевшую на глубоком мягком сиденье у подоконника.
—Мама , — Равенна едва выговорила это слово, захлебываясь им.
…твой отец был прав… единороги кричали, их рога были испачканы кровью… не надо, крошка… в глубоком сне нет сновидений… тогда почему я вижу…
Равенна рухнула перед матерью; лицо ее было мокрым от слез, когда Эйн наклонилась, чтобы нежно коснуться ее щеки. Улыбка матери была ласковой, но искаженной, какой-то неправильной — словно Равенна не могла в точности вспомнить ее черты.
— Любовь моя, почему ты покинула нас?
Сердце Равенны екнуло.
— Я не покидала! Мама, клянусь…
— Но это так. Мы с отцом отдали свои жизни за твою. Неужели ты не отомстишь за нас?
— Отомщу! Обещаю!
…но разве ты не видишь, всё это безумие… выбрасывать свою жизнь… спроси меня, как подобает королеве… соленая вода жгла глаза…
Равенна ахнула, заставляя себя проснуться.
Ночь была тихой и неподвижной — разительный контраст с ее неистово бьющимся сердцем. Она повернула голову на подушке; волосы прилипли к шее от холодного пота.
Она моргала, пытаясь прогнать тьму и дымку перед глазами; желудок скрутило от дурноты. Боги, ее сны никогда еще так не переплетались с видениями. Она не могла разобрать, что было вымыслом, а что реальностью, где пророчество, а где — просто страх.
Дни, проведенные во власти того самого видения, тревоги из-за кандалов и их странного притяжения, лишили ее душевного покоя. Эти мысли не покидали ее, и хотя она с головой бросалась в любые дела, чтобы отвлечься — работала с плотниками над эскизом своего трона, встречалась с восточными племенами для переговоров, до изнеможения скакала на толстом члене Валлека — кошмары всегда находили ее.
Словно касаясь кончиком языка больного зуба, она не могла удержаться. В этот страх, каким бы неприятным он ни был, было слишком легко погрузиться.
Несмотря на жар, исходивший от спящего за спиной азаи, по спине пробежал озноб. Одеяла вдруг стали слишком тяжелыми, а воздух в спальне — слишком спертым.
С помощью магии она осторожно приподняла тяжелую руку Валлека, ровно настолько, чтобы выскользнуть из-под ее веса. Она заставила руку зависнуть в воздухе, боясь разбудить его.