— Всё хорошо, Ольга Георгиевна? — дежурно поинтересовался Строганов.
Я огляделась — никого. Марья Фёдоровна ушла на кухню и судя по обрывкам разговора, что-то строго выговаривала горничной. Убедившись, что нас не слышат, я сердито зашептала, не скрывая горечи:
— А вы как думаете, ваше превосходительство?
Хозяин дома замер. Тёмные брови поползли вверх — он явно не ожидал такой наглости от новой работницы. Слегка потрескавшиеся губы дёрнулись, чтобы поставить дерзкую гувернантку на место, но я не дала ему и рта раскрыть:
— На Даше лица нет. Вы видели? Вы хоть посмотрели на неё, когда она выходила? Она ждала вас весь день. Весь день, Дмитрий Александрович! И чем всё кончилось?
Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова или как будто я при нём грязно выругалась. Тёмные глаза сузились, но я уже не могла остановиться.
— Ольга Георгиевна, — в его голосе звучало раздражение напополам со злостью, — вы выбрали не самое лучшее время для разговора в подобном тоне. Не заставляйте меня жалеть о том, что я вас нанял.
«Вот как?» — ядовито хмыкнула про себя, и кажется, невысказанная реплика чётко отразилась на моём лице.
— Чему вы научите девочку, если у вас самой напрочь отсутствуют манеры?
Я упрямо поджала губы, но с места не сдвинулась. Всё же в наше время подобные разговоры давались гораздо проще. Учитель всегда имеет авторитет перед родителем. А здесь приходится учитывать происхождение, чины, сословия…
Тем не менее, я упрямо загораживала ему дорогу, хотя понимала, как нелепо, наверное, выгляжу: тощая, взъерошенная барышня, задравшая подбородок, чтобы смотреть на него снизу вверх. Задиристый воробушек перед орлом.
— Моя задача — дать девочке прекрасное воспитание, — выпалила я, не поднимая голоса. — И оно заключается не только в умении читать, писать и говорить на иностранных языках. Главное — научить её думать и отвечать за свои поступки.
В глазах начальника сыскной полиции что-то мелькнуло.
Интерес?
Удивление?
По крайней мере он не пытался выставить меня прочь и не заявил, что я уволена, и я ухватилась за это, как за соломинку:
— Ваше превосходительство, я прекрасно понимаю, что ваш долг перед государем императором обязывает следить за тем, чтобы Светлоярск спал спокойно. Но помните: где-то под боком может не спать ваша собственная дочь. Ваш единственный близкий человек. Не делайте её сиротой при живом отце, — голос мой дрогнул. — Быть сиротой очень обидно, несправедливо и ужасно больно.
Строганов долго всматривался в моё лицо, будто пытался забраться ко мне в голову. А затем прищурился и спросил тихо, но остро: