Потом на цыпочках проскользнула в детскую и положила мокрую тряпицу на полу у самой кровати Даши, поперёк того места, где она обычно спускала ноги.
«Ну что, проверим, сработает ли?»
И ведь сработало!
Я уже дремала, когда сквозь подступающий сон услышала шорох и тихое, растерянное:
— Ой!
Глава 51
Я встрепенулась, прогоняя остатки сна, и на цыпочках скользнула в детскую. Даша сидела на краю кровати в белой ночной сорочке с кружевами, болтая босыми ногами.
Мягкие каштановые пряди лежали по плечам, глаза ещё сонные, но в них уже проглядывалось искреннее недоумение.
— Ольга Георгиевна, — увидев меня, она растерянно моргнула и перевела взгляд на молочно-белые ступни с аккуратными пальчиками. — Это не я.
— Всё хорошо, Дашенька, — я села рядом с ней и обняла за плечи, прижимая девочку к себе. — Конечно не ты, это я… Решила подоткнуть тебе одеяло, да воды пролила случайно. Ложись, моя хорошая, спи.
Ложь моя была шита белыми нитками и вызывала кучу резонных вопросов, например, почему я не убрала мокрую тряпку и откуда вообще рядом с ней взялась вода.
Даша сонно кивнула, то ли поверив мне на слово, то ли её сморила усталость. Я помогла ей лечь под одеяло, поправила его, и она мгновенно провалилась в сон, даже не успев до конца закрыть глаза.
Я не сразу вернулась к себе. Сперва выждала немного, привалившись к спинке кровати и слушая её ровное дыхание. И лишь потом вернулась в свою постель, готовая снова бежать по зову девочки, если понадобится.
Остаток ночи прошёл без шорохов и скрипов половиц, и утро я встретила с чувством тихой победы.
— Так держать, Оля, — улыбнулась, разглядывая своё отражение.
Выглядела я, мягко говоря, неважно. Несколько бессонных ночей давали о себе знать — серые тени под глазами, тусклые волосы, бледное лицо. Зато ссадина почти зажила — корочка отошла и осталось едва заметное розоватое пятно.
Завтракали мы с Дашей по обыкновению вдвоём. Как шепнула Марья Фёдоровна, Строганов ушёл на ночь глядя и вернулся лишь с петухами. Заперся у себя в кабинете, отказавшись от завтрака, и только попросил крепкого, сладкого чаю. А ещё велел передать ей, Оленьке, чтобы зашла к нему, когда освободится.
Пока я размышляла, зачем я снова понадобилась Дмитрию Александровичу, Даша весело щебетала о вчерашних танцах и о том, что она уже написала в своём новом дневнике.
— Первая запись про папеньку, — доверительно сообщила она, склонившись над тарелкой с кашей. — Что он слушал сказку и улыбался. И что он… он очень хороший. И заботливый. И сильный, как Железный дровосек!
— Хороший, — согласилась я, погладив её по голове. — Очень.