Затем грохот шагов по лестнице и… Здесь я уже забыла про всё на свете. Кое-как, едва не ползком, добралась до кровати. То и села, то ли рухнула и что есть мочи стиснула напуганную Дашу.
Прижала к себе девичье тельце и закрыла глаза, чувствуя, как она сотрясается в беззвучных рыданиях.
— Всё хорошо, — шептала я, глотая слова и путая окончания. Голос жил собственной жизнью и отказывался подчиняться. Сердце грохотало как ненормальное. — Всё позади, Даша, Я рядом, моя хорошая. Я с тобой.
Постепенно ко мне возвращался слух, и по ушам ударили крики, перемешиваясь с топотом и лаем собак. До боли знакомый голос отдавал распоряжения — жёстко и сурово.
— Вернулся, — прошептала я в детскую макушку. — Папенька вернулся.
— Даша!
Я подняла голову. В дверях стоял Дмитрий Александрович. Бледный, с почти чёрными глазами и лихорадочными красными пятнами на скулах. Губы сжаты в тонкую, едва заметную полоску. Мундир расстёгнут, ворот сбит, волосы растрёпаны. Он смотрел на нас — на меня, на дочь, на развороченную комнату и будто по последнего отказывался верить, что в его дом пробрался какой-то грязный, оборванный мерзавец.
С трудом сглотнув, я прохрипела:
— Вы поймали его?
Глава 22
Дмитрий Александрович пропустил мимо ушей мой вопрос. Устремился к Дашиной кровати, рухнул на колени, и его широкие, мозолистые ладони с чистыми, коротко подстриженными ногтями, осторожно коснулись дочери.
Строганов бегло ощупал плечи, руки голову, а Даша шмыгала носом, глотая слёзы, и жалась ко мне как котёнок.
— Цела, — выдохнул он, не скрывая облегчения. Голос едва не сорвался, и он досадливо поморщился, не желая демонстрировать слабость при посторонних. Покачал головой и прижал к своей груди перепутанную дочку.
Даша инстинктивно разжала пальцы, отпуская подол моей сорочки, и вцепилась в папеньку руками и ногами. Всхлипнула отрывисто и снова расплакалась, перемежая рыдания с обрывками фраз:
— Папенька… я так испугалась… он… он… а Ольга… Ольга Ге…
Голос сорвался на рёв, и она уткнулась лицом в отцовский мундир.
Строганов медленно поднял глаза.
Взгляд начальника сыскной полиции скользнул по мне, и я увидела, как он меняется в лице. Брови сдвинулись к переносице, глаза потемнели ещё больше, челюсти напряглись, и под кожей проступили желваки.
Похоже, он только сейчас заметил, что у меня разбито лицо.
— Марья Фёдоровна! — рявкнул он.
Даша, услышав отцовский рык, заревела ещё громче, и я покачала головой, мол, не стоило ещё сильнее пугать ребёнка.
Зато его крик услышала экономка и снова появилась на пороге комнаты. На плечах у Марьи Фёдоровны лежала тёплая шаль, волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились из неё и свисали у висков.