Глава 49
Мне словно пощёчину влепили. Перед глазами потемнело, а в голове хороводом закружились обрывки фраз.
«Присмотрите за Дашей!»
«Вернулись бы вы в дом, барышня…»
«Оставили Дарью наедине с чужим мужчиной…»
«Выпороть бы вас…»
Голова закружилась, и мир опасно покачнулся. Меня повело вправо, но я не могла пошевелить руками. Тело одеревенело и одновременно стало ватным. К счастью, сильные и такие надёжные руки меня подхватили, не давая встретиться носом с каменными ступенями крыльца.
— Тише, тише, Ольга… — голос его превосходительства доносился как будто сквозь толщу воды. — Держу.
Я не видела его лица, только чувствовала тепло ладоней сквозь шерстяную шаль. Покорно, как во сне, позволила увести себя в дом.
В прихожей пахло хлебом и натопленной печью — так тепло и уютно по сравнению с вечерней улицей, в темноте которой скрывается подлец Безродный! Откуда-то издалека послышался встревоженный голос Марьи Фёдоровны:
— Господи Иисусе! Что случилось-то? На тебе лица нет, Оленька!
Я медленно подняла руки, борясь с накатившей слабостью. В ушах противно звенело, и мочки ушей горели, зато щёки на удивление были ледяными.
А может, просто показалось.
— Да как я так могла, а? — выдохнула я, не узнавая собственный голос.
— Понимаете масштаб вины? Уже хорошо, — сердито проворчал Дмитрий Александрович.
Убедившись, что меня больше не шатает, он отступил к стене и скрестил руки на груди. Однако тёмные глаза были всё ещё полны нешуточной тревоги.
— Ваше превосходительство, что стряслось-то? — экономка стискивала в руках льняное полотенце, готовая хоть сейчас броситься на помощь.
— Ей почудился Безродный! — холодно отчеканил Строганов, как будто зачитывал мне приговор. — Вот наша героическая Ольга Георгиевна и уверовала в свои силы. Снова бросилась на него в рукопашную, и на это раз без книги!
Марья Фёдоровна ахнула. Я ожидала, что она начнёт отчитывать меня, как и его превосходительство, но экономка неожиданно для всех размахнулась и что есть силы шлёпнула меня полотенцем.
А потом ещё раз!
И ещё!
— Вот же безголовая! — причитала она, хлеща меня не больно, но до слёз обидно. — А если действительно он? Тебе совсем себя не жаль?
— Марья Фёдоровна! — Дмитрий попытался её остановить, но куда там!
Даже я оцепенела, не способная пошевелиться, а она не унималась.
— Дурёха! Всех жалеешь, а на себе крест поставила? Как так можно-то, а?
Стыд от осознания того, что натворила противно обжигал щёки. На душе не просто кошки скребли, а саблезубые тигры царапали рёбра!
— А ну, прекратить! — вдруг рявкнул Строганов, и экономка замерла с занесённой рукой.