— Да прекратите вы! Ольга Георгиевна!
Дмитрий Александрович схватил меня за запястья, пытаясь остановить, но я вырывалась, не чувствуя боли и не слыша его слов. Слёзы текли по щекам и капали на руки, смешиваясь с янтарными подтёками.
— Ольга! — повторил он, и в голосе его вдруг пропал весь лёд. Осталась только тревога.
А потом я ощутила на плечах его широкие, надёжные ладони.
Глава 24
Дмитрий Александрович Строганов
Прежде мне уже доводилось сталкиваться с истерическим припадком у женщин. Тогда я действовал быстро, не размышляя попусту: передавал страдалицу в руки родственников, соседей или горничных.
В конце концов, женщины лучше знают толк в утешении.
Но здесь всё было не так. Совсем не так!
Ольга Георгиевна не размазывала слёзы и сопли, не выла на весь дом и не рвала на себе волосы. Даже в таком состоянии, с разбитым в кровь лицом, она пыталась сдерживаться и всхлипывала тихо, но часто, опустив голову. Только плечи ходили ходуном, да всё тело била крупная, безостановочная дрожь.
И я не мог поверить, что эта хрупкая, тощая девчонка с голыми руками кинулась на беглого колодника! А сейчас не голосит, а дрожит, как осиновый листок.
Из коридора доносились голоса. Топали сапоги, звякало железо, кажется, Павел с кем-то спорил. Я с усилием оторвал взгляд от её макушки — сами разберутся, чай не первый день на службе.
Сейчас важнее было другое. Та, кто была готова отдать жизнь за мою дочь.
Я накрыл ладонями дрожащие плечи Ольги. Чувствовал, как она вздрагивает, как напряжены её плечи и слёзы катятся из глаз на руки, облитые недешёвым коньяком.
— Ольга Георгиевна, — я попытался говорить тихо и мягко, хотя всё внутри меня требовало перевернуть Светлоярск вверх дном, но найти подлеца Безродного. — Всё позади, вы в безопасности. Я не дам вас в обиду.
Она не отвечала. Кусала и без того разбитую губу, а слёзы капали на мой мундир, оставляя на сукне тёмные, влажные пятна.
— Поплачьте, не сдерживайтесь, — сказал я и сам не узнал свой голос. — Вам станет легче. Я налью вам воду… или лучше нюхательную соль?
Она мотнула головой, давясь рыданиями, и из горла вырвалось сдавленное, почти неразборчивое:
— Н-нет… Даша… услышит… нельзя…
Я стиснул зубы и мысленно застонал про себя. Ну что за невыносимая барышня! Даже сейчас находит в себе силы спорить! Пальцы будто сами собой сжались на её плечах. Крепко, но не больно. Как будто я боялся, что стоит убрать руки, и она тут же упадёт.
И осознал, что впервые в жизни не знаю, как поступить.
Смотрел на её макушку — тёмные, растрёпанные волосы, которые ещё утром были уложены в аккуратную причёску. Смотрел на свои руки, лежащие на её плечах, и не верил своим глазам.