На аукцион я все-таки приезжаю вовремя. Даже пораньше, чем некоторые, потому что еще не один человек появляется после меня.
Я то и дело посматриваю на дверь, хотя прекрасно знаю, что Марка не будет. У него командировка. Переговоры длились месяцами, так что никак нельзя отменить. Он и так в последнее время пытается перестроить бизнес так, чтобы меньше мотаться по миру. Говорит, что готовит специалиста, который раньше отказывался ему помогать.
– Упрямый до невозможности, – сказал он тогда, усмехнувшись. – Но толковый. Когда получится его уломать, я смогу больше времени проводить дома.
Дома.
Со мной.
С нами.
Бросив взгляд в огромное зеркало на стене, я счастливо улыбаюсь, поправляю платье и щелкаю пальцем по сережкам. Пусть порезвятся, пусть перетянут внимание на себя.
– Простите… – слышу у себя за спиной.
Обернувшись, вижу мужчину.
Высокий, седеющий, в дорогом темно-сером костюме. Идеально повязанный галстук. Запонки с бриллиантами – сдержанные, не кричащие. Лицо властное, взгляд настороженный, как будто он боится меня спугнуть.
Узнавание приходит через секунду. Отец Кати. Я видела его всего раз, но при таких обстоятельствах, что вряд ли когда-то забуду.
– Добрый день, – говорит он, слегка наклоняя голову. – Вижу, вы меня узнали.
– Добрый день, – отвечаю я вежливо и киваю.
Он чуть расслабляется. Видимо, ожидал другого.
– Я хотел извиниться, – говорит он вдруг. – За дочь. Я…
Он делает короткий вдох: эти слова явно даются ему с трудом.
– Я старался воспитать ее правильно. Не баловать. Не давать все и сразу. Хотел, чтобы она понимала – не все в этом мире принадлежит ей по праву рождения. Просто потому, что у ее отца есть достаточно денег.
Да уж…
Теперь я понимаю, почему при таких возможностях у Кати были одни и те же лабутены. И заколки – подделки. И голодный взгляд на все, что блестит. На все, и на всех, кто дорогого стоит.
– Но я перегнул, – продолжает он. – Получился обратный эффект. Она захотела не только свое, но и чужое. Любой ценой. Мне жаль. Это моя вина.
Я киваю. Принимаю его извинения – не потому, что они мне нужны. Просто – принимаю. Уже ничего не исправить. Сложилось так, как сложилось.
– Это жизнь, – говорю, пожимая плечами.
– Это жизнь, – соглашается он. Окидывает меня взглядом, задерживается на животе и добавляет с легкой улыбкой: – И она продолжается…
Он вежливо кивает, принимая мой ответ, и отступает.
Продолжается, да… А еще она умеет баловать так, как ты не смеешь надеяться. Но все равно веришь. Веришь, и она тебе платит за эту веру сторицей.
Потому что в эту самую минуту, далеко-далеко отсюда – в Швейцарии, в клинике с белыми стенами и окнами на горы – Рома восстанавливается после операции.