— Рядяша, Вороток, смените, — Щёлк кивнул на Неслухов, те мало не сползли со скамьи и затрясли отсохшими руками.
— Не найдём — всех уполовинит, — Гюст показал глазами на Сивого. Тот греб вовсе без верховки, тёмное пятно расползлось по рубахе синего цвета, пар поднимался, как от горшка с варевом.
— Интересно, надолго хватит в этот раз?
— В тот раз, как помнишь, повезло.
— Парус! — крикнул вперёдсмотрящий, простёр руку на осьмушку право. — Красный!
— Оттниры, — улыбнулся Щёлк и благодарно закатил глаза.
— Груддисы, — Гюст понарошку презрительно плюнул, всамделишным плевком никогда Улльгу не оскорбит, — была бы моя воля, запретил бы недоумкам красить паруса красным.
— Почему?
— Не для придурков цвет.
Подошли ближе. Нет, вы только поглядите — устроили возню в чистом море. Груддисы на здоровенном чёрном корабле посчитали граппр трюдов лёгкой добычей, и, наверное, этот день когда-то должен был наступить. Бешеных собак однажды да пристрелят, кто — всё равно, но пристрелят. Утыкают стрелами, получится битый ёжик. Кусают всех подряд, своих, чужих, налетают исподтишка, укусят и обратно — в логово. Устроили себе лёжку на одном из необитаемых островов, каждый раз на другом — поди, найди иголку в стоге сена.
— Кто такие, не пойму, — Гюст щурил глаза, пытался разглядеть граппр-жертву, да парус груддисов мешал.
— Белый вроде, с чёрными кругами.
— Что трюды, сам вижу. Нет, там ещё кто-то.
— Товсь! — рявкнул Щёлк.
Подходили левым бортом, из-за щитов — случайная стрела дура — швырнули крюки, подтянулись к граппру груддисов и… остались на месте. Только Сивый с секирой перемахнул через борт под красный парус, ровно в гости заскочил через плетень.
— Уффф, — Рядяша поморщился, — гля, первого до груди развалил.
— Ага, — кивнул старший Неслух, — а вынул взад, ровно нож из масла.
— Рвал бы я секиру с такой силой, сам сломался бы, — опершись локтями о борт Улльги, Гюст качал головой и прицокивал.
Шестерых груддисов, что пытались задержать чужака, Безрод не заметил. И без того успокоил бы, но теперь… Глаза почти белые, рот дёргается, секиру из первого рванул так, что тело унесло в борт, и бездыханная туша лишь глухо звякнула доспехом на досках.
— Знаю, под мечом воздух поёт, — Ледок присвистнул, — но чтобы под секирой…
Двоих сломал. Просто сломал. Обушком уработал в кашу. Вот стоят… вернее стояли, рты раззявлены, глаза огромные, страшные, чужака разрубить на куски — как наземь плюнуть, но в неясную тень размывается синее пятно перед глазами, что-то свистит, и оба становятся неправильных очертаний: сбоку вмятина — рёбра вбиты до хребта, плечо опущено — ключицы, грудины, лопатки больше нет, рука уже не поднимется, и не остаётся внутри ничего целого. Кровь гонять нечем, дышать нечем, жить нечем. Падайте. Упали…