В корчму вошел пройдоха. Ещё слова не сказал, шагу не сделал — только на пороге встал — Безрод хмыкнул. Такому на лбу напиши «прохвост», и будет лишнее, по лицу и так всё видно. Сейчас раскинет хитрым глазом по сторонам и как бы невзначай займёт скамью рядом.
— Доброй снеди вам, путники.
Купцы молча исподлобья кивнули, осоловелые ватажники с дурацкими улыбками раскинули руками, проходи гость дорогой, Сивый, привстал, легко поклонился. Хитрец щелкнул пальцами, в том углу сяду, там светлее, и с кряхтением опустился на лавку рядом с Безродом. Какое-то время даже не косился на соседа, попросил у Тутки мяса и браги, бросил несколько мелких рубликов. Сивый завернул полотнище к носу, освободил рот, молча заработал ложкой. Не забыл кашлянуть пару раз в кулак.
— Ну что ты будешь делать! Долго мальчишка несёт! — хитрюга с возмущением повернулся к Безроду за пониманием.
Говорят, боги всяких способностей людям отпускают соразмерно — доброты, разума, отваги, опаски — всем поровну, но иногда скучная и размеренная работа им надоедает. Шутят. Ка-а-ак швырнут в одного-другого-третьего чего-то больше, чем нужно. А этому, видать, хитрости перепало сверх разумного, и как бражка плесневеет от переизбытка закваски, так и хитрецов корёжит от собственной хитрости, на лицо вылезает, клеймом горит, честных людей предупреждает.
Сивый, молча, помотал головой. Не кипи, будет тебе каша, будет и пиво.
— Не мудрят ли с кашей? Есть хоть можно?
— Можно! — крикнул ватажник из своего угла.
Он уже не участвовал в разговоре с купцами, просто ловил в воздухе слова погромче и откликался, как струна на щипок. Хотел встать, да подойти — ноги отказали, бражка, ровно топором, отсекла. Так и кивнул пьяно, да, можно есть. Да и вряд ли видел, кому отвечал.
— Ты, добрый странник, по всему видно, немало исходил, много где был. В дальних краях корчмари так же медлительны?
Ну, давай, ближе к делу. Начинай. Спрашивай, как хозяйчик научил, куда веду заворожённого коня, какой злодей обернул человека конём, кто сокрыт в лошадином теле. Как обратно превращать нужно. Что внаглую увести побоится, и так ясно. Во дворе за шиворот напустил хозяину столько мурашек, что, поди, корчмарь до сих пор у огня сидит, в верховку завернулся.
— Везде одинаковы.
— Ходишь, ходишь, ноги стираешь, а накормить путника и не торопятся.
Да, ходишь, ходишь. И Тутка смотрел на тебя, как на старого знакомца, ни испуга, ни опаски, ни любопытства.
— Не я стираю. Конь стирает.
— Повезло. А я безлошадно путешествую.
— Откуда и куда?
Сейчас скажет, что по родственным делам.