— Мелкая сошка. Дальше идём. След вон какой жирный…
Ага, и сам сделался ровно чурбачок для пряжи, мотай-мотай, наматывай след на себя виток за витком. Сивый испарину смахнул: будто горсть стекляшек наземь бросил — разлетелись со звоном, замерли белыми ледышками. Глаза стали просто белыми: вот лёд и всё, ни капли синего, ни осьмушки, ни следочка голубизны. Не пыхтит, воздух не сосёт, как бывает после долгого бега, дышит как обычно и вообще… Стюжень только головой покачал. Будто у себя дома, так… во двор вышел по нужде. Свои дела сделает и в дом заскочит, лишь руки сполоснёт у порога.
Верховный споткнулся, схватился за плечо Сивого. Тяжело даётся каждый шаг в Потусторонье. А так… легче. Силой де лится, что ли? Хоть вовсе на него не гляди — глаза белые, куда смотрит — поди пойми. Жутко. Одно хорошо, нет в парне чёрных мыслей… Сколько уже прошли? Сколько времени уже прошло? От чёрных клубов перед глазами всё пляшет, ноги заплетаются, дышится ртом — поймал себя на том, что слюни через струп в щеке лезут, в бороде подмерзают. Странно, а так мороз не чувствуется. Не чувствуется… не чувствуется… А что, Молочник и остальные так и уедут? Не попытаются хоть что-нибудь вынюхать? Свежо предание, да верится с трудом… Что бы ни творилось кругом, кто бы ни затеял всё это непотребство, без своих не обошлось. У кого-то из бояр нутро сгнило, и врут, когда говорят, что золото не гниёт. Гниет. Золото — и есть сама гниль… За каждым без устали следят, но затихарились, подлецы, носа на сторону не кажут… Знака ждут… Опасность в воздухе звенит. Кто-то щедро ссеял бед и несчастий, собирайте, бояны, урожай — мор, душегубство, разброд и шатания. Кто из бояр продался? Кто?..
— Проснись! — ворожца тряхнуло так, ровно конь дёрнул. — Впереди.
— Я не сплю, — пробормотал старик, помотал головой, — не сплю.
А перед глазами звёзд рассыпало — точно гороху из лопнувшего мешка. Смахнул клуб мрака перед собой — как мёд в колоде попытался разогнать, руку придерживает, подается неохотно. Стюжень ухватил клок, дёрнул. Будто за шкуру взялся вспоротую, да неподрезанную, держится, не отстаёт. Сунул руку туда, во мрак, повозил-повозил, нащупал кожаную броню, ухватил. И плевать, что по рукам бьёт, вырывается чисто сом.
— Иди сюда, — сплюнул, потащил на себя.
Сивый тоже мрак раздирает, пополам рвёт, дрожит, будто тетива под стрелой, аж испарина выступила и тут же замёрзла. И такой вой волосы поднимает, хоть бросай поганца, да руками уши зажимай. Безрод разорвал мрак — тот лопнул с таким грохотом, будто дерево треснуло — швырнул обрывки по сторонам, скорее скорого сомкнул пальцы на нижней челюсти нелюдя, дернул на себя. Сначала хрустнуло, потом влажно хлюпнуло. Стюжень усмехнулся, скосил глаза: наземь босота бросил, зубами вниз упала, бородой ошмётки мрака подмела.