— Больно грозен ты, Прихват, — Стюжень спешился, отдал повод подбежавшему конюшонку. — Не бережешь себя, вон раскраснелся. Того и гляди удар хватит.
— А-а-а, Стюжень, — боярин будто глаза другие из мошны достал: взгляд изменился, лицом побелел против недавней красноты, подуспокоился, узнавать начал. — Вот не поверишь, последнее терпение сегодня потратил. Нет больше моего терпежу!
— Так достали? — усмехнулся старик.
— А то! Приюти, боярин, дай земли!
— А ты?
— Говорю, так и так, условия такие. Ну, прикрутил чуть поболее чем своих, так понимать надо, землю не абы какую отдаю — от выпасов нарезаю, да от пара. А окрестности под свободные поля разглаживать: это лес год рубить, да пни корчевать, спину не разгибать.
— Чую, не нашёл ты понимания, — старик покачал головой, и только Сивый услышал гогот в голосе верховного. Мог бы смеяться как дед, сам уржался бы. Но пока далековато, хотя… Безрод попробовал улыбнуться под повязкой. Уже лучше, чем год назад, хотя рубцы все ещё стягивают.
— В воду глядишь, ворожец, — Прихват мученически кивнул. — Сам-то куда? Это кто с тобой? Не признаю что-то.
— Ох, дела мои ворожские, — старик тяжело вздохнул, — Сам понимаешь, чем нынче голова болит. Вон, что творится.
Боярин понимающе кивнул, с вопросом в глаза показал на Безрода.
— А это со мной. Отвада бойца в охранение придал. Ничего такой мальчишка, шустренький.
— Гляжу, широко шагает, вон аж порты меж ног треснули, — Прихват, сощурившись, обошёл Сивого кругом, показал на лицо. Безрод косил вполглаза, чего кругами ходит? Узнать пытается? Давно не виделись, признать не должен.
— Спешить надо, — верховный назидательно воздел палец, — потому и шагает широко. Жить-то всем охота.
— Знаю, знаю, — хозяин махнул рукой. — Служба, она ведь такая. Вечером упал на ложницу, утром упал в седло и опять до вечера. Так и валяешься день-деньской.
— Приютишь?
— О чём разговор! Сорочай, давай, распорядись! Пристрой знакомцев!
Вечерничали на завалинке на заднем дворе готовильни. Прихлёбывали горячее варево, да посмеивались. Никак перепугался Сорочай, попомнил обещание приспустить на копытца да научить по-бараньи блеять, не пригласил в дружинную избу. Злопамятный. Болтать мешали полные рты, да и не особо хотелось, но ухо ведь едой не забивается, всегда начеку. Говорили стряпухи в готовильне, говорили тяжело с надрывом, одна уж точно слезам сдалась и крик отпустила. Сивый и верховный переглянулись, одновременно поднялись и без спешки вошли туда, откуда вот совсем недавно вынесли миски с мясной похлёбкой.
Три стряпухи, две в теле, одна худющая и долговязая, ровно человеческий облик потеряли, глаза у всех трёх круглые, платками в красноту растёртые, и не поймёшь ладные с лица или не очень — просто зарёванные, заполошные, в слезах. Одна плачет молча, в себя, тихонько, будто котёнок скулит, остальных трясёт зримо, всхлипывают, ровно икота разбила, груди так и подбрасывает, да подбородки у бедняжек на вдохе задирает, аж горло натягивается.