— Держи светоч, не вздумай уронить. Мне ещё по ступеням наверх топать.
«Мне ещё по ступеням наверх топать». Мне, а не нам. Колено плохо соображал, свету было мало, а как шею стиснули, стало ещё меньше, но по лицу Стюженя, белому от ярости, он читал так явственно, будто стояли оба на залитом солнцем лугу в самый полдень. Вот верховный стянул губы в узкую полоску, свёл брови вместе, глаза укатил куда-то под седые веники, и бедолага с ужасом замер — сейчас в шею прилетит чудовищный рывок, против которого теперешняя прищепка покажется просто дружеским объятием, раздастся хруст, и жизнь ворожца по имени Колено оборвётся без всяких ворожских штук, вроде насланных болячек или заговорённой межи.
— Стой! Был один, — прохрипел Колено.
Стюжень вернул глаза на место, смотрел молча и сурово, носками угловатый ворожец нащупал землю.
— Приезжал один из Сторожища. Сказал, мол, нужно свитки посмотреть. Дескать, всем миром ищете по свиткам заповедь Успея и Ратника кузнецам касательно девицы-Огневицы. Ну, как в меч запускать, как мечи заговаривать и всякое такое. Мол, разночтение какое-то…
Верховный свободной лапищей обхватил руку Колена со светочем, приподнял, и если могут глаза человека дрожать, в неровном свете тряского пламенька глаза местного ворожца именно что дрожали: зрачки быстро-быстро прыгали туда-сюда, и Стюжень буквально шкурой чувствовал на себе взгляд перепуганного собрата — будто махонькая пичуга по лицу скачет: брови, глаза, рот, нос.
— Ты ведь заподозрил, что с ним не всё чисто…
— Подпоил, тварёныш. Выпили мы крепко.
— С Прихватом он встречался?
— Да. Аккурат после летописной.
Старик разомкнул замок, и Колено с хлипом облегчения сполз по стене наземь, только светоч звякнул на камне.
— Вставай. Пошли.
Но едва бедолага, скрипя и кряхтя, поднялся и вернул «колено» в ноги, руки, во взгляд, Стюжень огромной лапищей легонько припечатал его к стене и, жутко улыбаясь, прошептал:
— Узнаю про заговор межи для пахарей, шкуру сдеру и присыплю солью. Тебе не Прихват голова, а я. Только сунься туда, пьянчук!
Безрод вернулся позже Стюженя. Обоих определили на ночь в гостевом тереме, рядом с боярскими хоромами.
— А ты не сильно весел.
Сивый пожал плечами, опустился на ложницу, сбросил сапоги.
— Всем селением веселили, да я не поддался. Суровый же парняга. Понимать надо.
Верховный мрачно улыбнулся.
— Завтра расскажешь. С утра в дорогу.
Безроду снилось и вовсе несусветное, будто Верна сидит у бабки Ясны и в сердцах тискает головной плат. Старуха распекает благоверную, а та отсверкивает зелёными глазами в ответ, и воздух языком мутит: