— Подъём, застава! Тревога.
Было у сестры-темноты чёрное покрывало со звёздами, так сожгли: выбралось языкастое пламя на крыши пары срубов Прихватова подворья, темень полосует, искрами разбрасывается, обещает забросить злой уголёк на небо, да утренними ветрами в солнце раздуть. Куталась сестра-тишина в покров из стрёкота кузнечиков, редкого лошадиного храпа да вышивку из ленивого пёсьего лая, так порвали в клочки человеческим ором, лязгом железа, стонами.
Стюжень замер на пороге гостевого терема, широко раскрытыми глазами смотрел на суматоху во дворе и постепенно закрывал рот, сообразно с тем, как доходило до ума и сердца, что творится. Наконец, плотно сомкнул челюсти и тревожно покосился на Безрода. Верховный пришёл в себя, остатки сонливости будто водой смыло. Сивый держал меч в руке и, глядя на людское остервенение во дворе, усмехался.
— Гля на ворота, — показал мечом влево.
Шагов двести до ворот, распахнутых настежь, в створ вразнобой вбегают люди с косами, цепами, серпами, уступами, кто-то в тёмных верховках, чтобы в ночи светлым льном рубах не сверкать, кто-то беспечно в светлом льне, но у самых ворот стоят бабы со светочами.
— Стряпухи, — узнал старик и горестно покачал головой.
— Они и открыли ворота, — кивнул Сивый. — Держись возле. Меня нахолмянские видели, тебя — нет.
Дружина Прихвата двумя островками встала в боевой порядок перед боярским теремом и перед дружинной избой, и на те островки накатывало остервенелое море с косами, всаженными стоймя, вилами, ухватами. Время от времени один-двое «захлёбывались» в набежавших водах, падали товарищам под ноги. Неудачников, припоздавших влиться в основные боевые порядки, нахолмянские выкашивали по двое-трое в разных углах двора, дружинные, хоть и сращивались спинами, орудовали мечами мало того, что умело, так даже отважно, но взбеленившееся пахарское море просто слизывало их, как одинокий прибрежный топляк.
— Эй, Медвяк, — Сивый окликнул пробегавшего мимо нахолмянского в коричневой верховке, с косой, и едва тот угрожающе повёл дело на замах, упредительно поднял руки, — тихо, тихо, это я. Узнаешь?
— Этого стрелами утыкаешь, побежит, как ни в чём не бывало! — буркнул Стюжень уголком губ, и Безрод согласно кивнул.
Пахарь приопустил страшное оружие, подошёл ближе, и если бы встала в том нужда, старик подпалил бы светоч от лица Медвяка без стороннего уголька. Глаза горят ненавистью, рот перекошен, и до того трясёт этого кряжистого бородача, что губы трясутся, да зубы стучат.
— Ещё вечером всё было спокойно, и на тебе, — Сивый кивнул на прихватов терем.