— Ты понял, что творится? — старик, встав перед подходящей лодкой, кивнул назад, на пристань.

— Чего ж не понять, — Сивый усмехнулся. — Даже ночью приходят-уходят.

— Никогда такой суеты не было, — верховный, поплевав на ладони, сунул руки под борт. — Н-навались, босота! Уф, пошла, пошла-а-а-а! Тяжелая, зараза! Оттниры ладья за ладьёй уходят на восток. Одна за другой. Кто-то их нанимает. Никогда такого не было.

— Кучно пошли. Косяком.

— И должен тебе сказать, золотой у кого-то невод, — старик, отдуваясь, присел на борт только что перевёрнутой лодки. Её осталось только на воду спустить. — Что затевается на востоке? Для чего кому-то свободные дружины оттниров, млечей, былинеев, соловеев? Даже не так… зачем ему столько дружин? Кто этот богач? Исполинская собирается дружина. Война?

— У нас пока война с лодкой, — Безрод кивнул на судёнышко. — Взяли?

Рывками утянули посудину к воде, и едва лодка и море поцеловались, дело пошло легче — деревянная рыбка сама побежала в непроглядные воды.

— Давай, босота, к мысу, за ним спрячемся!

Сивый толкал судёнышко, пока по пояс не забрёл в набегающие волны, прыгнул в ладейку, и вдвоём беглецы пошли ломать вёсла о воду.

— Эй, полегче! Перекашивает.

— Конечно. Грести — это не по соснам лазать, — усмехнулся Безрод. — И не пьянку возглавлять.

— Выкормили… змея… на свою… голову, — отрывисто бросал старик, выдыхая на усилии.

Как в непроглядной, безлунной ночи разглядели мыс? А просто. На этом куске неба не росли звёзды. Ровно холстину зачернили смолой, на половине высеяли белую речную гальку, а вторую половину так оставили.

— Полгребка, — Сивый выкрутил голову назад. — Подходим.

— Как скажешь, воевода, — фыркнул верховный.

Ладейка «вполшажка» подкралась к острокаменному мыску, что языком выдавался в море на пару сотен шагов. Беглецы дали набегающим волнам сделать свое дело, и когда деревянная рыбка неслышно толкнула песок, сошли на берег.

— Гля, дом вверх дном перевернули, да сами на уши встали, — Стюжень кивнул на пятно прибрежной черноты, что ещё несколько мгновений назад было домом Косарика, утонувшим в ночи, тишине и неге.

Темноту и тишину прогнали. Несколько светочей скакали по двору туда-сюда- вверх-вниз.

— Круги по двору нарезают… под ложницей ищут… в колодец заглядывают что ли?

Что заставило Безрода напрячься и оглянуться… а некому, наверное, и рассказать словами, а те, кто могут, живут не на земле. Будто вновь Скалистый, забава «кто подойдёт к воеводе незамеченным», и в который раз Ледок, Рядяша и остальные в нескольких шагах за спиной с досадой хлопают рука об руку — оглянулся, заметил. Только сейчас не люди, а темень подкрадывается, чёрным оком в спину целит, точно стрелой, и аккурат в левую лопатку впивается жуткий взгляд, ровно колючее острие. Но как мраку незаметно подобраться к тому, кого сам же и выплюнул, не прожевав, и даже рубцы после себя оставил, которые теперь ревут почище старых мечных зарубок на смену погоды? Стоя чуть позади, Безрод молча похлопал верховного по плечу, и когда Стюжень удивленно повернулся, без единого слова показал на море. Мыс ровно подмыло: огромный кус черноты оторвался от материнской скалы и, закрывая собой звёзды у дальнокрая, медленно заскользил по водной глади. Какое-то время старик грешил на глаза, казалось, что Вселенная кругом ушла, да голову с собой прихватила, но один-единственный звук скоро привёл его в чувство — железо лязгнуло. Там и парус хлопнул. Стоять голова, кружение отставить!