— Что там ещё? — крякнул Отвада, поглядывая на раскрытое окно.
— Беспокойно мне, — заворочалась спросонок Зарянка. — Что хорошего может прилететь раньше солнца?
— Поглядим, — буркнул князь, определяясь в порты. — Я уже ничему не удивлюсь.
Подойдя к окну, рявкнул:
— Вестника впустить!
Быстренько намотал на ноги портянки, впрыгнул в сапоги — рубаха, пояс, светоч, дверь, переход, ступени, двор, Прям, Урач, Перегуж, Тычок. Гонец молодой, по всему видать из боярских дружинных, кожаный доспех порван в двух местах — несколько светочей в этот предрассветный час подробности выхватили жадно, ровно сокол добычу, а кровь на коричневой воловьей коже, неестественно яркая, в глаза бросилась чисто отблеск наглых кошачьих зенок, когда в тёмную кладовую заносят огонь. Вестник вымотан до предела, ещё малость — просто рухнет, но во взгляде бродит молодецкий хмель, с которым ещё пару таких кругов намотать раз плюнуть, и бродить станет до тех пор, пока ноги не откажут, а веки не опустятся, но даже тогда улыбка не сойдёт с уст в обрамлении соломенных усов и бороды.
— Ты чей, такой удалой?
— Ломок, дружинный боярина Годовика. Худо дело, князь, избивают нас.
— Кто?
Какое-то время Ломок таскал взгляд по земле — Тычок поёжился, ничто хорошее не начинается с таких заминок — потом упёр прямой взгляд в князя и отрывисто доложил:
— Сивый человек в синей рубахе с рубцами по лицу. Он моровых привёл.
— Это не он, — ни на кого не глядя, буркнул Отвада. — Это не Безрод.
Прям беззвучно выматерился, плюнув под ноги. Вот ведь сволота! Прицельно бьёт в одно и то же место и не промахивается. Честное слово, меж лопаток свербит, ровно смотрит кто-то, и не проходит ощущение чужого взгляда ни днём, ни ночью.
— Мало кому что докажешь, — Перегуж положил князю руку на плечо, мол, крепись.
— Никто не знает, кроме нас, где он сейчас, а всем в княжестве молчать не запретишь, — угрюмо бросил Прям.
— Четыре десятка — в тревогу, — Отвада мрачнее мрачного повернулся к воеводе, тот кивнул.
А Тычок стоял, ровно петлю на шею накинули и помалу затягивают: дышать становится тяжко и в испарину бросает. Давеча по торгу шастал, подслушал, как повешенье обсуждают — двух разбойников с верёвками поженили. Дескать, и жутко им делается, и мир становится с мелкий рублик, и плоть от страха с костей облезает. Если так, то да, вешают тебя, дружище Тычок, хватай воздух полной грудью, пока можется. За Безродушку жутко делается. В ту войну не получилось овиноватить: никто не видел, как продавал дружину со Скалистого, никто не видел, как за золото убивал, никто не уличил в союзе с оттнирами, а теперь кто-то хитроумный против стоит. Выйди в чисто поле, плюнь — попадёшь в того, кто видел, как сивый страхолюд с рубцами по лицу народ без счёту валит, души в заплечный мешок сваливает.