Молодой будто в Потусторонье заглянул и привычное увидел там в таком странном и непонятном свете… а Грядка точно чару крепкой бражки уговорил — так на душе потеплело от глазок этого придурка, раскрытых от бровей едва не до усов.
— Зенки прикрой. Укатятся, не догонишь.
Чубак, без преувеличения висевший на кулаках седого — ноги трясутся от напряжения, сам выгнут, будто подкова, хребтина мало не трещит — в недоумении переводил взгляд с одного на другого, но не нашёл в едальной ни одной пары глаз, что смотрела бы тепло и ободряюще. А Брагебрат будто спал да проснулся.
— Сам ты гадость! Пьяная свинина, если с клюквой и травами — во!
И показал, насколько «во!» Не удержался на скамье, повалился на пол. Грядка выпустил Чубака, многозначительно погрозил пальцем и взглядом показал на косматого — не удержишь языка за зубами, превратишься в такое же. Пьянчуга, пыхтя и отдуваясь встал, качаясь, протопал к двери, с первого раза в проём не попал — воткнулся в стену, аж гул пошёл по всей едальной, наконец, кое-как с грохотом выкатился за порог.
— На запретную половину не утопал бы, — бросил вслед кто-то.
— Не должен, — Грядка проводил собрата тревожным взглядом. — Он так топает, что его услышат за перестрел. Ничего, к завтрему протрезвеет.
Расселись по местам. Зажурчала по чарам брага, Чубак глядел кругом испуганным волком, купцы постарше посмеивались в бороды. Ничего, впредь наука будет.
— Ладья твоя? — сурово спросил Дваждык, перемалывая на зубах куропатку. — Молод больно для своей.
— Дядькина, — буркнул молодой купец. — Третий круг иду.
— А-а-а, дядькина, — с пониманием закивали. — Дядька, поди, зверь битый?
— Битый, — кивнул Чубак. — Трижды от оттниров отбивался.
— Подсядь к нему однажды, да попроси, чтобы растолковал, что следует на языке вертеть, а что лучше глотать.
Молодой купец оживал на глазах, взгляд заискрил, на губах заплясала улыбка. Отошёл, отдышался.
— Пока до дядьки доберусь, дел наворочу. Может, сейчас?
Бывалые переглянулись, еле заметно друг другу кивнули.
— Времена меняются, — поглядывая на дверь, начал осторожно Грядка. — Купец нынче поднимается.
— И значимость нашего брата растёт! — Дваждык назидательно поиграл пальцем.
— Растёт, — согласился седой. — А равно со значимостью должно возвыситься и слово купца. И надлежит князю прислушиваться к золотому купечеству.
— Потому как, наш брат границы раздвигает, а не скукоживает, утыкая тут и там заставы.
— Но ведь рубежи…
Чубак не закончил: Раздай, сидевший справа, протянул широкую ладонь и прикрыл молодцу рот.
— Конечно, конечно, — и шепнул, кривя рот налево, — только те межи купцу помеха.