Вроде ругать должна, клясть, обещать спустить шкуру, а она глядит в никуда, молчит и улыбается. Папку вспомнила что ли?
— И то верно, — Ясна махнула на всё рукой, вернулась к тесту. — Образуется, перемелется, а перемелется, мука будет.
— Бегом домой!
— Я вообще-то человека спас, — пробираясь по стеночке, напомнил Жарик, и когда дверной створ открылся для молниеносного рывка, прянул на волю, будто стрела.
Верна лишь за спину покосилась, да зубами хищно щёлкнула, когда сын только собирался нырнуть в дверь. Как ещё на полу жжёный след не остался от детских босых пяток?
— Удивительное дело, — Тычок покрутил пятерней в воздухе. — Выскочил из пекла, ровно из тёплого лягушатника! Это как так?
— Забыл, чей он приёмыш, дурачина? — Ясна из плошки плеснула на старика и тот отскочил, будто от медведя на узкой тропке. — С таким повивальным дядькой вообще всё нипочём!
— Вот-вот, когда надо водой плескаться, их не дозовёшься, а как всё спокойно — будьте нате!
— Ага, именно это сейчас и нужно, — Верна свела брови на переносице и отчего-то пристально вгляделась в Снежка. Тот смешно морщил нос и пускал пузыри во сне. — Мало Сивому бед и неприятностей, только купецких сплетен до кучи не хватало.
— Да уж, — Ясна заправила под плат выбившуюся прядь, и на голубой, расписной холстине остался мучной след. — Вот спасёт Безрод человека, а ему под дых бьют, дескать, спас только для того, чтобы до самой смерти бедолага от всяких бед и горестей мучился.
— Тю, — Тычок фыркнул губами на лошадиный манер и махнул рукой. — Я ещё когда говорил: нет предела людской глупости, а купчишка — первый дурак и есть!
— Уверена, уже завтра слухи поползут, — Верна вдруг почувствовала себя обессиленной, ровно выбило пробку, которая силы держала, и вытекла вся моща до капли. — А тут ещё этот подрастает!
— Что же получается, — Тычок закатил глазки к потолку. — У вас чересполосица выходит? Ледован — Жарован — Ледован? Ледобой — Жарик — Снежок?
Верна кошкой сканула к старику и орлицей нависла над балаболом, даже Ясна испуганно замерла с тестом в руках.
— Дед, я тебя мольбами заклинаю, не произноси это вслух! Даже тут, дома. Про улицу уже не говорю!
— Что ты, девонька, что ты! Язык себе отрежу, а слова купчишкам не дам!
Верна постояла ещё немного, несколько раз вздохнула, сказала отчего-то без касательства Жарика и недавнего пожара просто так, в воздух:
— Щёлк вот Черноглаза просит. Хочет на подходе к запретке на длинной верёвке оставить. Купцы повадились шастать. Потаёнки заставные покоя не дают.
— И дашь?
— Дам. Вот теперь же дам. Все своих псов дадут.