— Говорил же: купчишка дурак! На что взгляд падает, уже продать хочет. А туда, что глазиком нельзя окинуть, постарается носик сунуть.
— Темно уж. Пойду. Жарик, поди, все мётлы попрятал, чтобы я хворостин не надёргала.
— А ты, конечно, знаешь, куда попрятал… — усмехнулась Ясна.
Верна только плечами пожала.
— В лес отволок. Куда же ещё? В избе найду враз.
* * *
— Жарик, метлу не могу найти. Не видал?
— Ма, вот клала бы на место, не пришлось бы искать!
— Боюсь, на ночь дом неметён останется. Твой отец прознает, выгонит меня в сарай жить.
— А мы не скажем. А мётлы завтра найдём, ага?
— Растяпа же у тебя мать. Две метлы в доме и обе куда-то дела.
— А я тебе завтра помогу. Вот увидишь, найдём.
— Спать, Жаркий! Я сказала, спать!
— Ма, а про подвиги расскажешь?
— Про какие подвиги?
— Отца.
— Сто раз ведь рассказывала. Что там ты не знаешь?
— А как он Брюнсдюра срубил! Вот это.
— Нет, Жаркий, спать. Ты сегодня… человека спас, устал, поди. У тебя уже собственные подвиги пошли. Отец приедет, будет тобою гордиться.
— А ты будешь?
— А я уже горжусь.
— А Черноглаза куда свела? Я видел.
— Щёлк попросил. Чтобы купцы не забрели, куда не следует.
— Ну, дальше Черноглаза не пройдут. Он как гавкнет, так со страху в порты…
— Спи.
В скупом пламеньке светоча навощённое солнце на стене подмигивало одним глазом, тем, в котором плескался отраженный огонёк. Мальчишки сопели: Жарик слышно, время от времени поджимаясь в калачик и распускаясь, а Снежок умиротворённо, с пузырями. Скоро младший проснётся, есть потребует. А вставай-ка, красота, да сходи вымойся. Жарень такая стоит, что только этим двоим всё равно. Верна встала со скамьи, потянулась, ровно кошка, и выскользнула из дому.
Пса нет. Свели куда-то. Это Коряга понял отчётливо. Скрючившись в три погибели, млеч стоял под раскрытым окном, и пока она говорила, его трясло так, что по хребтине скатывалось и в рёбра отдавало, а когда прошла близ окна и сквознячком её пряный аромат швырнуло наружу, да прямо в нос, он с трудом удержал в груди рёв. Вот честное слово, когда в глазах пляшут разноцветные круги и звёзды, даже не понять, ночь на дворе или день, а в ушах гудит так, что морским раковинам только со стыда удавиться. И, наверное, кто-то трезвый, с разорванной щекой и злющим взглядом что-то орёт в голове, срывает голос, но что ты услышишь за тем неумолчным гулом, который есть стыдобище для морских раковин, и кажется сердце подскочило и в горле стучит — ни сглотнуть, ни вдохнуть.
Верна выскочила со светочем на порог, и млечу ровно под дых заехали. Она… она… длинноногая, грудастая, в теле, жаркая, пахучая: летний зной целый день вытапливал её помаленьку, она и ходит по двору, будто ведунья из старых-старых преданий, и ровно плетью по носу стегает — аж до судорог. Всё будет… потом… скоро, но сначала навалиться на неё, сорвать одежду и влезть носом в подмышку, а когда гудящую голову сорвёт к Злобожьей матери, и укатится она в ночь, беззвучно бормоча слова предупреждения, и некто безголовый звездой распялит под собой эту породистую сучку, хозяюшка, наверное, сдохнет. От удовольствия.