— Ты не мальчик для битья.

— Он тоже! Его не остановил смертоносный рубеж!

— У тебя осталось пятнадцать дней.

— Верно, всего пятнадцать, — дерабанн, ядовито улыбаясь, объехал светлоглазого кругом. — Но пока не наступило утро шестнадцатого дня, ты будешь делать то, что прикажу я.

— И чего ты хочешь?

— Скорее молнии скачи на границу с боянами по их следу и принеси мне их головы. Всех!

— Слушаюсь, мой повелитель.

Золочёный Пардай тронул коня пятками, скорее стрелы умчался вперёд, и только глухой стук сопроводил рывок вороного: это падальщик, пролетавший мимо в неподходящее мгновение в неподходящем месте, упал шагах в тридцати от кострища, отброшенный исполинским рывком то ли лошади, то ли всадника, не более живой, чем те четверо, которыми ему так и не дали полакомиться.

* * *

— Нет, вы только поглядите! — на мысу, что высился над самой пристанью, Тычок в изумлении сбил шапку на загривок. — Спесяй дружиной обзавёлся!

— Сам о себе не позаботишься, никому ты окажешься не нужен, — Спесяй, первым сошедший на берег, назидательно вскинул указательный палец. — И чем основательнее дружина в охранении, тем сам смелее, а товар целее. Ты вот, болтают, проницательный старик, вот и скажи, что не так всё.

Спесяевы ладьи пристали к Скалистому в самом вечеру — уже солнце садилось — и стояли на всём причале одни-одинёшеньки.

— Так-то оно так, но в прошлые разы ты в торговом поезде ходил. Чего сейчас-то один?

— Так вышло, — купец неопределённо покрутил ладонью. — Досматривать утром будешь?

— Ясное дело! — Тычок от возмущения едва не поперхнулся. — Стану я в темноте со светочем или с маслянкой по ладьям лазить!

— И это правильно! — хохотнул Спесяй. — Одна горящая капелька масла, бывало, целые ладьи пожирала.

— Своди дружину на берег. Оружие не брать! После бани да вечерни загоняй обратно на корабли.

— Да знаю. Эй, Грюй, своди дружину на берег, — Спесяй, приложив руки ко рту, бросил крик вниз, на пристань. — Оружие оставить на ладье! Тут есть, кому охранять!

Там, на кораблях в темноте кто-то оглушительно свистнул, и по мостку раздался дробный топот.

— Айда за мной, — сегодня на купеческий черёд заступил Вороток, его выпала обязанность отвести вновьприбывших в гостевую избу.

— Говорят, и банька будет? — предводитель охранной дружины запросто облапил Воротка за плечо, на что дружинный с усмешкой покосился, но дёргать плечом не стал.

— Нешто оставишь морехода без бани? Поди море-окиянской мороси у каждого внутрях по ведру болтается, соплями из носу лезет.

Ну… ведром больше, ведром меньше… тот, кого Спесяй назвал Грюем, улыбчиво повертел пятернёй. Пока вёл в гостевую избу, Вороток всё зубы сжимал, старался не обернуться, да не бросить на воеводу спесяевских завистливый взгляд. Нет, всё-таки мир устроен богами несправедливо. Одним и рост отпущен такой, что глядит сверху вниз и плевать ему на всё, у одних и лицо слеплено так, что даже парням трудно взгляд отвести, всё завидки берут, почему у тебя не такой подбородок, не такие губы, не такие глаза, чтобы девки сами проходу не давали. Тут уж точно не дают. И плевать, что рубец лицо расчертил от середины лба, через уголок глаза на шею, мимо уха. И кудряв, зараза, а те кудри аж до шеи вьются, и шея у спесяевского широченная, и сам крепкий, да ладный, и сходу угадывается в нём ратный навык, будто на лбу написано: «Меч-кладенец, девки становись в очередь». Давеча Тычок женитьбу в этом году предсказывал, а как тут женишься, если сам торчишь на Скалистом денно и нощно, да ещё кругом такие Грюи вертятся, дорогу переходят. Ладно, ладно… нет на острове свободных девок, чай не деревня всё-таки, но если бы были, этот все взгляды на себя утянул бы. Что сказать? Сволочь.