— Кто?
— Старик ваш. Тычок. Мешает он кой-кому. Люто мешает. Так мешает, что золото отсыпал не чинясь, только бы убрать его с дороги. Приходим, значит, на Скалистый, а тут к старику вдобавок ты! И знаешь, что я думаю?
Верна отмолчалась. Язык сделался тяжёл до жути, орудовать им — всё равно что ладью с припасом раскидать в одиночку. Просто смотрела в колючие глаза бывшего жениха и понемногу переставала узнавать. Его, себя, эту жизнь. Будто кто-то другой тогда на отчем берегу хотел взять её в жёны, будто кто-то другой смотрел ласково и приветливо. Странное чувство. Вот посмотришь на любимого человека, и душа трепещет, навстречу рвётся, а глядишь на нелюбимого и будто с кем-то случайным глазами обменялась — таращишься, уж дыру протёрла — не узнаёшь. Не рвётся душа навстречу, и не трепещет внутри ничто. Он что-то спросил… Да, он что-то спросил…
— Старика — этому, с золотом, тебя — мне. Похоже, всё возвращается на свои места, а, Верная?
Пить хочется. Так хочется, что ещё немного и глотка изнутри растрескается, как земля без дождей, и языку в сухом рту ворочаться — это как худой, изможденной лошадке поднимать плугом окаменевшую, обезвоженную землю.
— Питейка у тебя на поясе. Дай.
— Так ведь бражка там…
Верна молча, требовательно замолотила рукой и, заполучив долблёнку в ладонь, осушила её всю.
— Когда Сивому досталась, об одном жалела: что не могу встать за твоим плечом. Ясна говорит, в бреду стыдила его и тобой пугала. Всё сравнивала вас, и уж всяко не в его пользу выходило: ровно из яркого лета попала сразу в жуткую зиму. Кто бы знал, как иногда оборачивается.
— Оборачивается как нельзя краше, — Грюй расплылся в довольной улыбке. — Наслышан я про твоего. Ничего, наше время приходит! Сменяешь образину на пригожего, прыгнешь обратно из лютой зимы в жаркое лето.
— Я не про то. За Безрода спрятаться хочу. От тебя.
Несколько мгновений Грюй оторопело молчал, вывалив бессильно челюсть. Верна от нечего делать даже считать начала: «Один, два, три…» Здоровенный вой глазами хлопал, ровно вылетел из-за угла и против ожиданий пузом налетел на торец бревна. Больно, обидно, ведь быть его там не должно. Потом разом сощурил глаза и поставил челюсть на место, аж зубы лязгнули, те самые, которые отрастил да отточил за годы странствий. Наклонился к самому уху и прошептал:
— Ты. Моя. И пойдёшь со мной.
— Не пойду. Я замужем. Дом не прибран, мой приедет, браниться станет…
Грюй пальцами, жёсткими, ровно тёсанными из дуба, схватил Верну за скулы, несильно так, почти нежно, но силу и хватку она вызнала мгновенно.