— Я плохо соображаю… Ты приехал за моими детьми?
— Верная, как всегда быстро схватываешь.
— Я не отдам тебе детей!
— Поверь, без детей нам будет удобнее начать сначала!
— Ты с ума сошёл! Хочешь сердце из меня вытащить и оставить в живых?
— Всё у нас будет хорошо!
Медленно покачала головой и сдала назад… вернее хотела сдать, да разве пройдёшь дерево насквозь? А ясень держит крепко, будто ветвями обхватил, только ведь не ветвями и не держит вовсе — сама стоишь, хребтом врастаешь, ровно привязанная, отойти боишься.
— Нет, это не ты!
— Чего?
— Это не ты! Тогда на отчем берегу Грюй, которого я знала, словил мечи, секиры да стрелы и помер! Помер! А по миру пошло чудовище в его шкуре!
— Не мели, не мельница. И язычок спрячь, звезда моя. Так будет лучше.
— Па-а-а-адаль! Какая же ты падаль! Правильно говорил Стюжень: «Мразью стать невозможно». Ты или от рождения подонок или нет. Пусть только волос упадёт с головы моих, горло перегрызу!
— А вот и нет! Ты быстро всё забудешь!
— Совсем спятил?
Грюй вылепил скорбную личину, прильнул щекой к щеке Верны, одной рукой обнял, вторую простёр вперед и повёл справа налево, ровно дальнокрай рисует.
— Представить не можешь, что творит колдовство! Утром проснёшься, чисто девочка: будто и не было всех этих лет и двух ублюдков, рождённых от порождения Зла!
— Тебе до детей не добраться! Ты чудовище!
— Мне — нет, — усмехнулся Грюй, и Верна поразилась: вроде оба усмехаются, и Безрод, и Грюй, только Сивый ухмыляется необидно, беззлобно, с легкой грустинкой в устах, этот — ровно недожравший боров. — Думаешь, не знаю, что спрятали свои дома в заставной части острова, куда нам ходу нет? Знаю, милая моя, знаю. Поэтому детей… приведёшь ты.
— Нет!
— Ступай, Верная, ступай!
— Скот, что ты со мной сделал?
Верна отлепилась от дерева и медленно пошла. Могла бы — упала, руками в ноги вцепилась, не дала идти, рвала бы себя по живому, но тело не слушалось. Ноги топали себе к дому, ровно вчерашний день на дворе: всё хорошо, всё вместе возвращаются от Тычка с Ясной. Тычо-о-ок…
— Вернушка, милая, — Грюй догнал, положил руки на плечи, чмокнул в макушку. — И помалкивай. Рот на замок, хорошо?
Хотела было выматерить, чтобы уши у подлеца свернулись, да только язык, поганец, тоже отказал. Резко повернулась, передёрнула плечами и молча сбросила с себя его руки.
— И глазками не сверкай! Встретится кто по дороге, веди себя так, будто ничего не случилось! А спросят, отчего молчишь, отбрешись, мол, зуб ноет. Верная, мы начнём всё сначала, и ты увидишь: наша судьба в наших руках!
'Тварь! Ублюдок! Подонок! Я буду зубами тебя грызть, но жить ты не будешь. Ноги, стоять! Да стойте, сволочи!.."