Старик говорил бы и дальше, но внезапно Сивый за рукав призвал его к молчанию, и на удивлённый взгляд, молча, подбородком показал в сторону полуденников.
— Что? Шесть человек, все на месте, никто не утёк.
— Смотри внимательно. Ужег больно мрачен. Радости у него нет. Будто прощается.
— Тут будешь мрачен. На суд ведь повезём.
— Тут другое. Гля, детей глазами ест, ровно каждый миг на вес золота. А ведь только-только привезли. У родичей глаза в слезах, понятное дело, ничего не видят, но мы-то…
Верховный мигом посерьёзнел, глаза закатал в морщины, закусил ус.
— Еслибыдакабыть твою в растуда! — Стюжень едва на месте не подскочил. — Если так, мне это не нравится. Очень не нравится!
Ужег, время от времени стрелявший тревожными взглядами поверх голов детей, поймал мрачный высверк синих глаз старика, что с решительным видом поднимался с земли, и на мгновение зажмурился и не просто зажмурился — хизанца аж перекосило, как будто вот только что рухнула последняя надежда выжить или победить. Что-то сказал своим, нежно и при том безнадёжно отстранил детей, уже готовых повиснуть на шее, и мало не бегом бросился к боянам.
— Ты врал⁉
Ужеговы родичи, раскрыв рты, смотрели, как их отец-муж-сын о чём-то ругается с теми полуночниками, которые вот ещё совсем недавно казались калэдами Отца Небесного, столь же справедливыми и светоносными, как и он сам. Гороподобный седой старик едва не молнии метал из глаз, а тот второй, который сбросил в яму четверых стражников, смотрел так… так… студёно и колюче, будто заплечных дел мастера Чарзара распяли их в деревянных колодках до полной неподвижности — головой не шевельнуть — один пальцами веки оттягивает, чтобы закрыть не могли, второй острыми ледышками в глаза тычет. Ужег порывался что-то сказать, несколько раз глотал воздуху, да не решался. Как будто стояло на столе варенье, а теперь исчезло, и нет ни у кого сомнений, кто виноват и даже отпереться не получится — вон малиновая полоса на губах блестит.
— Я сделаю всё, о чём договаривались. Расскажу всё, помогу, чем смогу…
Нужный вопрос задал Сивый:
— Но победить нам это не поможет⁉
Ужег не понял по-боянски, но всёпонимающая усмешка не предполагала ничего иного — колдун спрятал глаза, тяжело вздохнул, решился и наконец взглянул боянам в глаза.
— Нет.
— Еслибыдакабыть твою в растуда, — взревел верховный, сгрёб Ужега за грудки, вздёрнул на вес, и только испуганный крик-всхлип-визг женщин привёл его в чувство. — Какая же ты падаль, хизанец! Какая же ты гнусная скотина!
— Я всё объясню, — хрипел Ужег, и на него будто откровение снизошло, будто удар молнии пробил макушку: он понял самого себя, того измученного душевными метаниями пленника Чарзара, что во сне встретил этого седого медведя, и чей мозг эта вот громадная пятерня, будто исполинская ложка выскребла с поверхности черепа, как с миски, и швырнула в пыль.