Верховный помолчал.
— До последнего надеялся, что есть средство мор остановить. Так всё глупо…
А Сивый оглядывал хизанцев одного за другими и тщетно искал глаза — кроме них со Стюженем, казалось, живых на поляне больше нет: старик-отец невидяще уставился на деревья, вот только теперь моргнул, мать что-то напевает с тёплой улыбкой, благостно глядя в небеса, жена Ужега лишь теперь еда-едва шевелиться начала, дети в наведённом забытьи постанывают.
— Но если бы я вдруг оказался на месте Чарзара и вздумал копать под Отваду, — верховный вдруг оживился, поднял на Безрода заблестевший взгляд. — Я тоже начал бы с тебя.
Сивый молча поднял брови.
— Пока ты есть, у них никогда не будет уверенности в победе. Тебя Отвада, ровно знамя, по всей Боянщине таскает, в пример ставит. Захотел бы я прибрать наши земли под себя, первым делом оторвал бы тебя от князя.
Сивый долго возил глаза по сапогам старика, говорить-не говорить, наконец поднял голову, мазнул по верховному взглядом.
— Отвада еле держится. Назад сдаёт. Гнётся.
Старик тяжело вздохнул.
— В том, что весной ваши с Чарзаром пути в море пересеклись не случайно, я уже не сомневаюсь. Промысел богов. Тут даже слепой увидит. Одного только не пойму, кто из богов постарался.
Сивый удивлённо хмыкнул.
— Да, да, босяк. Если твой дядька, тогда просто страшно. А если… — Стюжень многозначительно кивнул куда-то за спину Безроду. — Тогда вдвойне страшнее. Кому-то небо покажется с овчинку.
* * *
— Давай, давай, шевели полешками! Эй, красавец, не спи!
Коряга, недоумевая, проморгался и посмотрел на руки. Верёвка разрезана, а вот прямо теперь ворожея освобождает ноги — только два верёвочных обручья на лодыжках и остались. Заряничное солнце, пусть даже и через дымку тумана ковыряется в глазах, будто песка за веки накидало.
— Ты чего, Ясна?
— Подзамочным не насиделся? На волю не охота?
Корягу с завязанными глазами вместе с бабами и детьми отвели в запретную чащу, куда ватажники так и не добрались — от места, где остался лежать последний боец Грюя до тайного убежища легло два-три перестрела, но кое-что из звуков ночной рубки до жён и детей долетало.
— Ну, допустим, охота.
Пленник, щурясь, оглядывался. Встали на самой меже поляны и чащи, где-то в глубине слышен гомон и детские крики — малышне война-не война, если можно поиграть, будут играть.
— Ну и что ты о себе думаешь?
— Ты про что, старая? — млеч спрятал глаза.
— Чай, не годовалый пузырёнок, уже должен понять о себе ко-что. Ты кто? Вой или насильник чащобный?
Коряга спрятал глаза, отвернулся.
— Я дружинный!
— Ишь ты, сказал-то как! Аж зубы клацнули и челюсть на пол-лица выехала! Знай себе спрашивай, да суй молодцу орехи в зубы, только треск будет стоять и скорлупа посыплется. Где она?