Невидимая верёвка на запястьях «натянулась», заиграла, чисто живая. Она уже близко. Млеч умерил пыл, заскользил от дерева к дереву. Хорошо, догадался рубаху стащить да в травах извозить: бросил наземь, накидал зелёнки и ну давай топтаться, пока не перестала быть светлой. Первого, что хоронился в кустах, Коряга почуял шагов за сто — от него Верной несло, будто укокошил её, бросил в чан, выварил да там и выкупался.
— Хорошо, если только за руки хватал, — недобро ощерился млеч.
Дозорный. Сидит, поганец тихо, таращится в сторону заставы, понимает — чем осторожнее, тем целее. Млеч отпрянул, взял правее и через какое-то время зашёл ватажнику сбоку. Ну как зашёл — встал на линию выстрела, как если бы держал в руках лук. И если бы держал, воткнул стрелу точно между рёбер, и даже чуть со спины. Всего два дела тому помеха: лука нет и деревья стоят слишком густо. Полперестрела до ублюдка и покрыть их надо тихо, чтобы ни одна тварь больше и ухом не прянула. Млеч нырнул в траву, заскользил, как ящерка, и пока по земле пластался, еле-еле удержал в глотке усмешку. Даже трава на Скалистом свойская — колышется меньше обычного, будто помогает, будто понимает, что Верну тут спасают, а не дурака валяют. А потом Коряга и вовсе сотворил обережное знамение: как нельзя кстати перед ватажником олень заходил — то рога о дерево почешет, то уставится чёрным глазом на придурка, а тот аж зубами скрипит от досады, что нет лука под рукой. Тут уж за каждое дерево станешь заглядывать: а вдруг лесной дух Скалистого и впрямь за стволом прячется, ржёт беззвучно, за пузо держится. Ватажник засучил рукой по боку, нащупал нож, сожмёт-отпустит, сожмёт-отпустит. Охотничек, твою м-мать!
— Дурень, чтобы наповал, ни в жисть не метнёшь, — шепнул млеч из травы. — А лука или хотя бы копьеца у тебя нет.
Совсем страх потерял, шею тянет, на пятнистого глазеет. Когда олень отрывается от травы да начинает скрести рогами по стволам, Коряга под шумок ужом скользит вперёд, только трава раздаётся, пропускает, да за спиной смыкается с лёгким шелестом. Загодя распробовал нож и топор на бросок, будто в душу обоим заглянул, если есть у железа своя душа. Или на самом деле ворожба ещё внутри колобродит, слышится то, чего не должен услышать, если не пьян. «У меня топорище на три пальца длиннее, чем ты привык и башка тяжелее секирной, оборот в полёте шире, а самих оборотов меньше. Метай шагов с десяти». «А я совсем простой парень, хоть и здоровый. Швыряй, как привык, не подведу».
— Как узнают, что с топором да с ножом болтовню болтаю, в яму посадят, да велят у земли дознаться, где клады схоронены, — млеч осторожно приподнял голову.