— Вот и думай, — горько скривился Прям. — То ли мы больше не друзья, то ли ещё что?
— Как убрать эту гадость?
— Каком кверху, — буркнул Стюжень. — Уберу конечно, но нужно время. Дней двадцать. Может, месяц. Только нет у нас этих дней! Нет! Зарянку с детьми нужно срочно спрятать.
— Спрячем, — Прям рукой махнул, будто задача не сложнее, чем комара прихлопнуть. — А когда поправишь, он в себя придёт? Поймёт, что Сивый ни в чём не виноват?
Верховный смерил воеводу потайной дружины колким взглядом и припал к чарке, и пока горло старика ходило, Прям и Перегуж будто на иголках сидели. Хм, глядит поверх расписного бортика куда-то в стену, яблоневку в себя переливает, а ты поди пойми, что значит этот холодный взгляд. Стюжень допил, поставил чарку на стол, потянулся за дичиной.
— А ты чего в глаза не глядишь?
— И молчишь как-то странно… Гадость скажешь?
Стюжень глубоко вздохнул, многозначительно пожал плечами.
— Не маленькие, должны понимать, что с ворожбой никогда наперёд не угадаешь.
— Двадцать дней, говоришь, — Перегуж бросил тревожный взгляд на Пряма, — Боюсь, кое-кому не пережить этих двадцати дней. Князья Большой Круг протрубили. Требуют суда, а если говорить без прикрас — им нужна голова Безрода.
— Даже в прошлую войну с оттнирами до Большого Круга не дошло, — Прям виновато развёл руками, будто клич большого круга зависел именно от него. — Уже и не упомню, когда его созывали последний раз.
— Давно, лет полста назад, — прошелестел Стюжень. — Я ещё воем ходил, о ворожбе и не помышлял. И ведь вся пакость Большого Круга именно в том, что назад не сдашь и теремными воротами не отгородишься. Земли на неделю пути окрест гудят, и вести о большом княжеском суде обратно не затолкаешь, как слёзы в глаза не зальёшь.
Хлопнула дверь, вернулся князь, но тёплого, душевного разговора больше не случилось, словно нечто незримое выскочило-улетучилось за Отвадой в дверную щёлку. В неловком, колючем молчании допили яблоневку и разошлись. А позже, уже перед самым рассветом, Прям, воровато оглядываясь и растворяясь в тени построек, летучей мышью бесшумно скользил от угла к углу, пока не встал на пороге Стюженевой избёнки. Три раза стукнул и нырнул в щёлку, едва старик отворил дверь.
— Надеюсь, не увязался следом, — буркнул верховный, оглядывая двор из окошка. — Будто почуял, что уговорились без помех на троих яблоневку раздавить. На-те получите четвёртого!
— И ведь до ста не досчитали бы, — ночной гость уверенно закивал. — Впрочем, я давно говорил, что учить Отваду лицедейству, только портить. Помнишь эти удивлённые глаза, дескать, ой, и вы здесь? Четвёртый — всегда четвёртый, хоть бы даже и князь.