Речкун дал знак страже убрать копья, подобрался к самой клетке и удивлённо обглядел размозжённые брёвна. А ведь с человеческую голень толщиной каждое. Такое рубить вздумаешь, и то быстрее не управишься, а тут прямо в щепы размолото. Обломки сверху и снизу острыми клыками друг на друга скалятся, чисто волки голодные, а между ними аж кулак можно всунуть, и дверь отворяй, не хочу, потому что нет больше двери, ведь то, что не может закрыться, назови как угодно, только не дверью.
— Что это? — с нижнего обломка воевода ножом снял чёрную шерстяную нить, вроде той, на которой обереги носят — на этой даже золотое кольцо сверкнуло. — Твое?
— Не-а, — Сивый беспечно откивался. — Не моё. Дёргуня.
— И это? — Речкун рядом с нитью положил наземь серебряное обручье в виде змейки, что зубами держала себя за хвост — с обломка второго бревна совлек.
— И это.
— Откуда знаешь?
— Сам сказал.
— Как так?
— Говорит, мол, помоги снять. Плохие люди врать заставляют, ворожба и там, и там.
Воевода смотрел на Безрода и головой качал. Ножом подцепил шейный оберег и обручье и отнёс Отваде, что-то зашептал. Князья и бояре аж с мест привстали, над князем нависли, обратились в одно большое, неподвижное ухо.
— Что там? — зашумела толпа и заволновалась, как море на мелководье — туда-сюда, невысоко и недалеко.
Князья и бояре на места расселись — те из толпы, что поближе стояли, своими глазами видели — лиц нет на именитых да родовитых, сбледнули, ровно кровь им выпустили. На своё месте вернулся Речкун, дал знак страже: остатние брёвна каким-нибудь дубьём свяжите, вызвал следующего очевидца, и опять из загородки «против». * * *
Дёргунь не смог себе отказать в удовольствии: когда очередной свидетель встал на место ответчика, вновь над Озорницей выстелил свист, ровно птицу из клетки выпустил — все зеваки в испуге замерли, а у видока, поди, все слова в горле застряли. Млеч спрыгнул с дерева, сел на своего гнедого, умчался, гогоча во всё горло, и только об одном жалел — не смог в глаза посмотреть этой сисястой сучке и тому молодому ворожцу-поганцу. Слишком далеко. Вот честное слово, глянул бы в растерянные и донельзя удивлённые зенки обоих и даже есть не стал бы: от такого зрелища бурлит всё внутри, будто миску жирного мясного варева навернул, да с бражкой. Да ладно, хоть Сивый смог — он знак дал. И меньше всего эти двое придурков, наверное, ожидали, что после приключения той ночью он отправится прямиком к заклятому другу, кого всю ту зиму гнобил с остальными дураками, мало за последнюю межу не загнали. Ехал тогда к терему Отвады — говорили, там его держат — и только об одном думал: как со стороны выглядит собственная рожа? Сильно перекошена унижением? Сказать Коряге и Взмёту, что не нашёл ничего лучше, как к Безроду ввалиться, небось оборжутся, чисто кони. И то хорошо, что в земляной поруб Сивого не бросили, хотя, если этот сказал, что не сбежит — скала на которой стоит город, обрушится, всё погребёт, а когда пыль развеется, на горе обломков будет стоять Сивый и растерянно оглядываться: а куда это всё подевались?