Бояре катались по земле, все двенадцать, их курочило, ровно гусениц на противне, поди сами детьми частенько баловались, только не получается выгнуться, как гусеница — вот-вот хребет треснет. Хребет треснет, а тебя крутят в разные стороны, ровно белье баба выжимает — бошку вправо, ноги влево! Потом наоборот, ноги вправо, бошку влево. Стучишь собой землю, будто ямку приминаешь, а как примнёшь, туда бескостный и ляжешь… мягенький… безвольненький…
— Твою-ю-ю-ю-ю ма-а-а-а… — Косоворота замкнуло, он тряс головой, чуть язык не откусил, казалось что нет больше терпежу, вот прямо сейчас распадется плоть и наружу полезут кости, только на это лучше не смотреть, потому как будут кости скручены в бараний рог.
Лукомору был уверен, что глаза давно лопнули, а тот жар на лице — это ошмётки и кровь. Горячая, ровно кипяток. Будто швырнули тебя на пузо, наступили сапогом на спину, рассекли шеяку аж вдоль спины, и ну давай тащить хребет наружу, ещё и дёргают, аж в рёбра отдается — не лезет чего-то. Уцепился за что-то видать.
Длинноус пучил глаза, лежа на спине, но ничего не видел — какие-то пятна перед глазами цветут, а в ушах кто-то ревмя ревёт, и будто привязали тебя за руки-ноги к лошадям и ну давай нахлестывать. Те игогочут, на дыбки встают, а из тебя, мать твою, жилы тянутся, и как будто сам это видишь — вот сейчас рука оторвётся и какие-то нитки повиснут. Сначала красные, а потом, когда стечёт с них кровь, уже и белёсые, грязновато-серые.
И ведь что интересно, когда всё заканчивается, ты этого даже не понимаешь — ещё несколько мгновений нутро корчуют, будто пни под корень, и боль опадает неспешно, слишком неспешно, словно коня, пущенного жесточайшим намётом, замедляют по шажочку, не сразу. А боль знает твоё тело так, как никто другой, и оказывается у тебя внутри есть потайные схроны, пустые, как змеиные щели в горах, она туда и заползает, ровно гадюка. Медленно, не сразу, не вся, ещё и хвостом на прощание елозит, а у тебя от того хвоста остаточки в пузе трепещут, аж гортань изо рта криком лезет.
— Ну, ну, — Черный Клобук присел у Косоворота, потрепал здоровяка по щеке. — Такой большой мальчишка, а притворяешься! Нехорошо. Подъём!
— Страха на этой поляне будет столько… — Длинноус кое-как подсобрался на коленях воедино только от слюны на губах избавиться на получалось — вытянулась ниткой аж до травы, а руки не слушаются. — Что седмицу потом спать не даст.
— Молодец, запомнил, — Чёрная Борода рывком вздёрнул его на ноги, только боярин даже мгновения стоймя не удержался — через хребтину так прострелило, аж глаза на лоб полезли от резкой боли — и рухнул обратно наземь.