Млеч завёл под нить палец, потянул вперёд, и сапог сзади переломился о нить, свесился растоптанной ступнёй на спину. Верна, пока заправляла сапог, несколько раз коснулась млеча грудью, и того будто ознобом разбило — судорога встряхнула и муравьями во все стороны разбежалась, так мало того — Безродиха крепко схватила гостенёчка за волосы и со спины негромко прошелестела:
— Стой спокойно, не дёргайся. Может быть всякое.
Млеч покосился на Сивого. Тот, подтверждая, кивнул, пожал плечами. Мрак его знает, что будет.
— Как дам знак, задержи дыхание и закрой глаза. И главное стой, не падай.
— Не ссы. Подопру со спины, если что, — прошелестело сзади.
«Сивый, твою мать, где ты её нашел? Где таких разводят?»
— Верна, подсунь под обручье тканину, схватись за змейку и держи. Не давай стянуться, пока не подоспею. Ты сможешь.
Она промолчала, наверное, кивнула, сцапала запястье млеча, и когда Безрод кивнул, Дёргунь только и успел подумать: «Твою мать, у неё сестра есть?»
Живее стрелы Сивый скакнул вперед, завел по четыре пальца под нить с каждой стороны и, натянув, пошёл рвать — Дёргуню показалось, что его дурной силой занесло прямо в середину нешуточной бури: самого на части раздирают, аж качает из стороны в сторону, вокруг ревут на разные голоса, слух отнимается, сзади что-то упёрлось в спину и хрипит, башка вот-вот оторвётся, кисть едва-едва держится, чудом не отрывается, а с закрытыми глазами только и представляется — эге, красавчик, ты угодил в нешуточный замес. И студёно сделалось: руки-ноги махом захолодило, и на лицо, отвёрнутое к своду, откуда-то густо посыпался снег.
Когда прямо у самых ушей что-то гулко лопнуло, ветерком обдало, будто кто-то кнутами стегнул у лица, и самый громкий, самый зловещий крик стал захлёбываться и таять в воздухе, чисто убегающее эхо.
— Дава-а-а-а-ай, — прохрипели за спиной, млеч скорее почувствовал нежели увидел чей-то мощный рывок, и несколько мгновений кисть выламывало-плющило так, будто сунул руку в оскал кузнечных клещей.
И даже когда что-то звонко лопнуло, и по горнице застучало, ровно горсть камешков запустили по стенам, Дёргунь не понял, что уже всё, отмучился. Ещё несколько мгновений рука «спала», и во сне плоть орала дурным голосом от боли, но всё живое, если оно действительно живое, когда-нибудь просыпается, и не исключено, спросонья от испуга и боли всамделишно заплачет горючими слезами. Млеч смотрел кругом безумным взглядом и без преувеличения чувствовал, как на голове волосы шевелятся без всякого ветра: в горнице на всём тонким слоем лежит снег, снежинки берутся прямо из воздуха под сводом, и на какое-то мгновение Дёргунь подумал, что это белый жеребец роняет свою шерсть. Чувствуешь, как собственные глаза во-вот вывалятся и укатятся, что надо бы веки сомкнуть, но не можешь — Сивый с мрачно-спокойным лицом держит Верну за руки и у обоих пальцы разодраны в кровь. Безрод мотает ей руки тканиной, она усмехается уголком губ и дышит так… Млеч счёл правильным отвернуться. Глядишь, так и глаза перестанут наружу лезть, в порядок придут. А как у Безродихи титьки верх-вниз ходят, лучше не глядеть, остатки разума профукаешь.