Давеча отрок на улице спросил, мол, а как ворожцами становятся? В ответ спросил, дескать, а сам как думаешь? Паренёк плечами пожал, затылок почесал, говорит, ну… травы знай, вытягивать умей, научись мешать одно с другим, подумал-подумал, добавил — знай, как раны перевязывать. И всё? Всё! Усмехнулся, потрепал отрока по лохматой голове, шепнул на ухо: «Это и ещё кое-что». Если в один прекрасный солнечный день, а может? наоборот — в зимний и ненастный говоришь сам себе: «Нас двое. Я и сила», ты ворожец. Сказать это ты можешь с гордостью, с испугом, в малых годах или уже взрослым, можешь перепугаться так, что несколько дней есть не сможешь, но если сила живёт внутри, как сосед, рано или поздно соседи начинают разговаривать. Иные ворожцы сразу, какие-то лишь со временем обнаруживают, что сосед — это соседка, красивущая, с дивным голосом, смотрит на тебя жадными глазами, манит. Впускают ее к себе и больше не расстаются. Это Урач. Он даже вопросом не задается, а нужна ли сила? Она есть и принадлежит тебе. Старик любит её, она — его. Для иного сила — недобрый сосед. Бегают всю жизнь, отворачиваются, не здороваются, не разговаривают, в дверную щёлку подглядывают — что сосед делает, зачем он это делает? Таких жаль.
А иной, столкнувшись с соседом нос к носу, обнаруживает перед собой… себя. Собственное зерцальное отражение. Такие соседи друг у друга на плече не виснут, залихватски в два голоса не гогочут, а встретившись по необходимости сдержанно жмут руки и говорят один с другим ровно, с достоинством. Это он, Стюжень. Это Безрод. Но тот вообще отдельный разговор. Настолько самодостаточен, что поди пойми, кто у кого есть, он у силы или сила у него. Да и соседи у всех разные, один видит, когда ему врут, будто сам в чужой голове сидит, второй болячку в состоянии углядеть, ровно та орёт благим матом, из груди лезет, а может из ноги или из живота, третий злые помыслы чует, как собака мозговую кость. Знавал одного такого много лет назад, у млечей встречались, старик рассказывал, мол, пусть улыбается, пусть на руках носит, пусть чарки с брагой подносит, блюда с яствами, а вот дует от него студёный полуночный ветер, которого никто другой не чувствует, а значит держи ухо востро. Другой истинное лицо видит, как глаза ни отводи, тот с травами разве что не болтает по-свойски, много чего умеют эти соседи, но никто не знает, как и почему внутри начинает бить этот родничок — сила. Ну… почти никто, а кто знает — тот здоровенный, седой, стоит перед полкой со свитками, да голову ломает.