Я медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах — без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и в этой чуть более расслабленной версии опасности было даже больше, чем в его идеальном парадном виде.
— Что вам надо? — спросила я.
— Понять, что вы делаете с моей дочерью.
— Ничего.
— Она тянется к вам слишком быстро.
— Это не ко мне вопрос.
— Именно к вам.
— Ошибаетесь. Это к вам.
Он сощурился.
— Поясните.
Я выдохнула.
— Ей не меня не хватает, Арсений. Ей не хватает живого тепла. Смеха. Простоты. Человека, который будет рядом не как персонал, не как расписание, не как функция.
— И вы решили, что можете дать это за один день?
— Нет. Это она решила, что может взять. Дети быстрее взрослых понимают, к кому можно подойти без страха.
Слова повисли между нами.
— Вы обвиняете меня? — спросил он тихо.
— Нет. Я говорю, что вам страшно.
— Уже второй раз за день вы приписываете мне страх. Это начинает утомлять.
— А меня утомляют люди, которые считают страх слабостью, пока он не начинает ими управлять.
Он подошёл ближе.
— Вы очень много себе позволяете.
— А вы очень много себе запрещаете.
— Вы не знаете, о чём говорите.
— Зато вижу, как вы смотрите, когда Майя ко мне тянется. Будто кто-то пришёл и тронул то, что вы охраняли слишком долго.
На этот раз я зашла слишком далеко. Поняла это сразу по его лицу. Оно стало абсолютно неподвижным. Опасно неподвижным.
— Возвращайтесь в дом, — сказал он.
— Нет.
— Это не спор.
— А мне всё равно.
Он сделал шаг ещё ближе. Теперь между нами почти не было воздуха. Только тишина. И эта чёртова, запретная искра, которая вспыхивала каждый раз, когда он оказывался слишком близко.
— Вам нравится меня злить? — спросил он почти шёпотом.
— Очень.
— Почему?
Я подняла подбородок.
— Потому что только так вы хоть немного становитесь человеком, а не памятником власти.
В его глазах резко потемнело.
— Осторожнее.
— С чем? С правдой?
— Со мной.
И вот тут по спине пробежал холодок. Не от угрозы. От того, как это прозвучало. Не как фраза — как предупреждение. Как будто он и сам не до конца понимает, что во мне его задевает, и от этого злится ещё сильнее.
Я могла отступить. Любой нормальный человек отступил бы. Но я — нет.
— А вы, Арсений, — тихо сказала я, — осторожнее с тем, на что смотрите слишком долго.
Мы замерли. Секунда. Вторая. Третья. И если бы кто-то сейчас спросил, что именно происходит, я бы не смогла ответить. Ненависть? Притяжение? Взаимное желание победить? Или та опасная смесь, после которой люди перестают контролировать собственные решения?
Стеклянная дверь за спиной открылась.
— Опа, — голос Влада разрезал момент как нож. — А вот и наш любимый жанр: «я вас ненавижу, но почему-то вышел следом».