— Тогда не будь как они, — вздохнула она. — Будь как я.
— И как это?
— Если мне плохо, я сразу говорю.
Я усмехнулась.
— У тебя опасно здоровый подход.
— Я вообще хорошая, — важно сообщила она.
— Это да.
В голове крутилась только одна мысль: если я не скажу ничего, за меня скажут хуже. И, возможно, впервые в жизни мне придётся выйти к людям не потому, что меня вытолкнули, а потому что иначе пострадает ребёнок.
Ненавижу быть взрослой.
Глава 39
Глава 39
Разговор с Арсением об интервью вышел предсказуемо ужасным.
Я нашла его в кабинете. Он стоял у окна, и по одной только спине было видно, что внутри уже идёт полноценная война.
— Влад рассказал вам свою идиотскую идею? — спросил он, даже не оборачиваясь.
— Да.
— Ответ — нет.
— А если я ещё не согласилась?
Теперь он всё-таки повернулся.
— Вы не согласитесь.
— Почему это?
— Потому что я не позволю.
Я медленно выдохнула.
— Вы не позволите? Серьёзно?
— Да.
— Это не очень похоже на уважение к моим решениям.
— Это похоже на защиту.
— Нет. Это похоже на привычку решать за других.
Его взгляд стал тяжелее.
— Я не дам вам выйти под этих стервятников.
— А я, может, не хочу прятаться за вашей охраной, пока из меня делают чёрт знает что.
— Это не вопрос желания.
— А чего тогда? Вашего страха?
— Моего опыта.
— Отлично. А у меня, значит, опыта нет? Я, по-вашему, не умею держать удар?
Он шагнул ближе.
— Вы умеете держать удар. Но я не хочу, чтобы вас били.
Вот как с ним нормально ругаться после таких фраз? Никак.
— Арсений, — сказала я устало, — послушайте. Если я сейчас спрячусь, это будет выглядеть как признание вины. Как будто мне действительно есть что скрывать.
— Мне плевать, как это выглядит.
— А мне нет! Потому что я живу не в вашем мире. Мне потом по этим улицам ходить. Мне смотреть людям в глаза. Мне работать. Мне жить. И я не хочу, чтобы после вашего проекта на мне навсегда висел ярлык девицы, которая пролезла в чужую семью через ребёнка.
Тишина.
Вот теперь попало. Не в его гордость. В моё унижение.
— Ева… — начал он.
— Нет. Дослушайте. Вы можете откупиться, отдавить, закрыть, переиграть. А я — нет. У меня одно лицо. Одна жизнь. И если я хочу сказать правду сама, вы не имеете права меня останавливать.
Он молчал долго. Потом очень тихо спросил:
— А если я скажу, что это не только про вашу репутацию?
Я замерла.
— Тогда про что ещё?
Он подошёл вплотную.
— Про то, что я не выдержу, если вас там размажут.
Сердце дёрнулось. Господи.
— Вы не можете всё время так делать, — выдохнула я.
— Как?
— Быть одновременно невозможным и…
— И?
— И таким.
Он слабо усмехнулся.
— Это у меня плохо контролируется.