Я молчала. Потому что в его голосе не было ни злости, ни позы, ни попытки красиво пересказать прошлое. Только усталая точность человека, которому давно надоело врать самому себе.
— Сначала всё было… бурно. Легко. Громко. Потом начались качели. Исчезновения, примирения, скандалы. Потом беременность. Потом Майя. И после родов стало хуже. Намного.
Он взял стакан воды, но так и не отпил.
— В тот период я почти не понимал, что происходит. Я знал слово «депрессия», но не понимал, как она выглядит в жизни. Думал, пройдёт. Думал, надо просто собрать себя, её, дом. Думал, можно переждать. Был идиотом.
Я невольно отвела взгляд в сад. У меня слишком хорошо получилось представить эту картину: молодой, ещё не окончательно окаменевший Арсений, женщина, которую он любит, младенец, дом и полная неспособность признать, что одними усилиями здесь уже ничего не починить.
— Были панические атаки, срывы, провалы, — продолжил он. — Потом таблетки. Потом отказ от таблеток. Потом однажды она ушла из дома на сутки, оставив ребёнка с няней и меня с ощущением, что если я сейчас не заберу всё в жёсткий контроль, мы все просто утонем.
— И вы забрали, — тихо сказала я.
— Да. Как умел. Через врачей, через клинику, через юристов. Через запреты. Через контроль. Через всё, что я ненавижу в себе до сих пор, но тогда считал единственным способом спасти Майю.
Пауза. Долгая. Непростая.
— Инесса лечилась, — сказал он. — Иногда искренне пыталась вернуться в контакт. Иногда приходила в ресурс, потом снова срывалась. А ребёнок каждый раз надеялся. И каждый раз потом оставался без неё снова.
У меня защемило в груди. Потому что вот она, вся мерзкая взрослая правда. Не чудовище-мать и не святой-отец. Два человека, сломанных каждый по-своему. И ребёнок между ними.
— Почему вы не рассказали мне хотя бы часть? — спросила я.
Он посмотрел прямо.
— Потому что вы и без того слишком быстро стали значить для Майи больше, чем я был готов допустить. Мне не хотелось ещё и вас втягивать в эту грязь.
— А вы решили, что лучше втянуть меня слепую?
— Да.
Я моргнула.
— Чудесно.
— Я не говорю, что это было правильно.
— Но сделали.
— Да.
Я нервно усмехнулась.
— Мне иногда хочется вас ударить.
— Знаю.
— А иногда… — я осеклась.
— Что иногда? — спросил он тихо.
Я подняла на него глаза. И поняла, что если сейчас скажу правду, назад уже не отмотать.
— А иногда мне вас жалко, — ответила я.
Он замер. По-настоящему. Потом медленно откинулся на спинку кресла.
— Худшее, что вы могли сказать.
— Почему?
— Потому что я не хочу вашего сожаления.
— Это не сожаление.
— А что?