Это было прекрасно. И мучительно. И живо.
Майя, разумеется, заметила всё раньше остальных. Или, может, не раньше — просто единственная не делала вид, что ничего не происходит.
— Вы теперь не мучаетесь, а встречаетесь? — спросила она за завтраком с таким будничным видом, будто интересовалась погодой.
Я поперхнулась чаем. Арсений медленно опустил чашку.
— Майя.
— Что? Я просто уточняю жанр.
Я закрыла лицо ладонью.
— Господи, за что мне ребёнок с душой стендап-комика?
— За хорошее поведение, — серьёзно ответила она.
Арсений посмотрел на меня. Я — на него. И в эту секунду у нас обоих на лицах, кажется, было написано одно и то же: мы пропали.
— Пока мы ничего не будем называть, — осторожно сказал он дочери.
— Почему? Вы же уже не как раньше.
— А как раньше? — не удержалась я.
Она задумалась.
— Раньше вы были «я тебя сейчас урою, но странно дышу». А теперь вы «я тебя всё ещё урою, но потом, возможно, поцелую».
Я уткнулась лбом в стол. Влад, который как раз вошёл в столовую, услышал только конец фразы и замер в дверях с выражением полного профессионального восторга.
— Не вмешивайся, — простонала я.
— А я ещё ничего не сказал.
— Но уже сияешь как мерзавец.
— Это творческое восхищение.
— Это профессиональное извращение.
Арсений потёр переносицу, но уголок его рта всё равно дёрнулся.
— Майя, — сказал он сухо, — доешь завтрак.
— Угу, — кивнула она. — Но вы всё равно подумайте. А то я уже устала быть самой взрослой в доме.
После этого разговора я ушла в сад просто подышать. Минут через пять он нашёл меня там, как всегда.
— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, остановившись рядом.
— Не только над вами. Над собой тоже.
— Это должно меня успокоить?
— Нет. Но хотя бы честно.
Он посмотрел в сторону дома, откуда доносился голос Майи. Потом тихо сказал:
— Я не умею это делать правильно.
— Что именно?
— Быть в таком рядом с кем-то.
Я повернулась к нему.
— Арсений, вы вообще в курсе, что люди обычно не признаются в собственной беспомощности вот так, среди бела дня и без алкоголя?
— Я, видимо, теряю квалификацию.
— Или наконец становитесь человеком.
Он хмыкнул.
— Звучит как сомнительное повышение.
Я улыбнулась. А он вдруг стал серьёзным.
— Мне всё ещё страшно, — сказал он.
— Мне тоже.
— Но вы хотя бы не выглядите так, будто сейчас пойдёте на вражеский штурм.
— Это потому что я умею паниковать изящнее.
Он посмотрел на меня внимательно, почти мягко.
— Нет. Это потому что вы вообще умеете жить с чувствами, а не воевать с ними.
Я молчала. Потому что это тоже было правдой. И про меня, и про него.
— Тогда учитесь, — сказала я.
— На вас?