Я кое-как пробубнил свой текст от начала до конца. Никто, похоже, и ухом не повел. Может, они все оглохли? В святая святых моей птичьей башки все так же щебетали голоса.Сваливай отсюда. Жена была права. Зачем ты вообще на это подписался?

Так прошло два часа.

– На этом всё. Обед. Возвращаемся в два.

Мое чтение никто не прокомментировал. Я вышел из комнаты и двинулся к лифту. Навстречу – Джеймс Вудс.

– Отличный немецкий акцент, – бросил он и скрылся в кабине лифта вместе с Дж. Т. Уолшем.

Я помедлил. Не хотелось ни к кому присоединяться за обедом и за болтовней.

Через минуту я зашел в другой лифт. Следом ввалился здоровенный грузный мужик.

– Привет. Пол Сорвино[131] .

Мы обменялись рукопожатием. А что мне еще оставалось? Пока мы спускались на первый этаж я ляпнул какую-то банальность:

– Хорошая была читка.

Сорвино хмыкнул:

– Думаешь? А по мне – полный отстой.

Ну вот. Ничего хорошего это не сулило.

– Можно честно? – спросил Сорвино; я не успел сказать, что прекрасно обойдусь и без этого, как он выдал: – У тебя совершенно не тот голос.

Мы вышли в открытый пассаж и оказались прямо перед греческим ресторанчиком.

– Можно, я составлю тебе компанию? – спросил он.

Мы сели за столик у окна. Сорвино устроился спиной к стеклу. Есть мне не хотелось. Он заглянул в меню. Подошел официант. Сорвино заказал кебаб. Я – кофе.

– Не против, если я буду с тобой предельно откровенен? – спросил он.

– Валяй.

И он вывалил на меня свое мнение:

– Я это говорю для твоего же блага. У тебя все речевые модели совершенно мимо. Я Никсона знаю. Я на нем собаку съел. Паранойя, Уотергейт, его речь о Чекерсе[132] – я знаю о нем очень много. Он был полный псих.

Тут я заметил за окном Джеймса Вудса и Дж. Т. Уолша. Они стояли буквально в 10 сантиметрах за спиной Сорвино, нас разделяло лишь стекло. Они корчили дикие рожи – вываливали языки, косили глазами – и тыкали пальцами в затылок Сорвино. Но весь этот спектакль предназначался мне одному; Сорвино ни о чем не подозревал. Он с чавканьем уплетал свой кебаб – зрелище, при котором я предпочел бы не присутствовать. Пока он методично закатывал меня в асфальт, разъясняя, какую фатальную ошибку я совершил, согласившись играть Ричарда Милхауза Никсона, изо рта у него во все стороны летели куски баранины. Наконец я поднялся, расплатился за кофе и вернулся в офисное здание. Стоило мне шагнуть в лифт, как Джимми Вудс и Дж. Т. Уолш протиснулись следом.

– Слушай, Боров тебя доставал? – спросил Вудс.

– Кто?

– Боров. Твой новый дружок, Сорвино-Потный.

– Похоже на то. Он считает, что я совершенно не гожусь на Никсона.