Как-то раз, бродя по огромному английскому поместью, где мы снимали «Остаток дня», я заметил в роскошной библиотеке потайную дверь.

– Джеймс, можно я кое-что попробую? – спросил я. – Может, для меня будет логично воспользоваться этой дверью?

Кадр уже выставили, так что он ответил:

– Ну ладно, а сколько времени уйдет на перестановку?

Оказалось – еще час.

– Хорошо, хочешь войти в эту дверь после обеда?

– Да, – сказал я. – Давайте.

Так мы и сделали.

– Прекрасно. Снято, – сказал он.

Из уст Джеймса Айвори это высшая похвала. Он не из тех, кто сыплет комплиментами. Он – художник. Помню, как приехал к этому огромному дому и увидел, что вся прислуга в черно-белой униформе уже выстроилась в ряд на улице, ожидая прибытия аристократов. Это было ошеломляющее зрелище.«Похоже на живописное полотно», – подумал я.

В один из первых дней съемок у нас была сцена, где мой герой едет на запад – на встречу с героиней Эммы Томпсон.

– Водить умеешь? – спросил Джеймс.

– Да, умею.

– Ну и отлично, просто поезжай вон туда.

Один дубль.

– Так, хорошо, теперь сюда.

Я поехал.

– Отлично. Еще разок.

Готово.

В сцене в ресторане, которую мы снимали позже на старом викторианском морском курорте в Северном Девоне, мой персонаж пытается убедить героиню Эммы Томпсон вернуться в дом в качестве экономки. Когда прозвучало «Стоп!», Джеймс Айвори вдруг сказал:

– Погоди-ка, ты что, меня тут изображаешь? Голос у тебя прямо мой.

– Да нет, что ты! – ответил я.

Но когда я уходил с площадки, кто-то из съемочной группы шепнул мне:

– Но ведь изображаешь, да? Джеймса?

– Еще бы, – усмехнулся я.

Джеймс с педантичной точностью выстраивал всё в этих исторических интерьерах и перед каждым кадром непременно делал практически ювелирные поправки, словно наносил легкие мазки кистью:

– Так, цветы передвиньте сюда. Нет, чуть-чуть назад. Стул разверните вот так. Хорошо. Отлично…

Наблюдать за работой великого режиссера для меня до сих пор сродни потрясающему волшебному представлению. Я видел множество режиссерских манер и подходов, но больше всего меня тянет к тем, кто точно знает, чего хочет. Некоторые актеры ноют, когда им почти не оставляют свободы действий, но когда в седле гений, натянутые поводья – лучший друг актера.

Такой дотошный взгляд есть у Гая Ричи, у Стивена Спилберга, у Кристофера Нолана, у Майкла Бэя. Спилберг, кстати, пришел на церемонию, когда я получал американское гражданство в апреле 2000 года. Мне было 62. Он снимал на видеокамеру, как я приношу присягу, и женщина-соседка восхитилась, какая у него замечательная камера.

– Я еще подрабатываю съемкой обрядов бар-мицва, – сообщил он ей.