Рик Никита меня сразу предупредил: «С их стороны сделку курирует бизнес-менеджер, и он хочет встретиться с тобой, чтобы обсудить денежный вопрос. Я знаю, что ты любишь идти людям навстречу, но твой агент – я. Не подписывай никаких документов».

Этот персонаж, мистер Юман, заявился ко мне в Охай. Уж не из мафии ли он? Понятия не имел. Помню только, что в то утро, ожидая его визита, я раз за разом прокручивал в голове слова Рика.Ничего не подписывай. Ничего не подписывай. Ничего не подписывай.

В дверь постучали. На пороге стояли трое – они как будто сошли с экрана гангстерского фильма. Тот, что посередине, был весь в черном. Стоило мне открыть дверь, он рухнул на колени.

– Пожалуйста, мистер Перкинс! У нас совсем нет денег, но не могли бы вы озвучить ролик для моего шоу?

Двое других явно смутились.

– Берни, встань, – сказал один. – Встань с пола.

Так вот кто был этот ползающий на коленях человек – Берни Юман.

Он поднялся и начал извиняться:

– Простите, мистер Перкинс…

Другой парень пробормотал:

– Хопкинс, Берни. Он Энтони Хопкинс. Не Перкинс.

Не успел я закрыть дверь, как эта троица уже по-хозяйски расположилась у меня на кухне. Через два часа они ушли. Я позвонил Рику.

– Я ничего не подписывал, – доложил я. – Но, кажется, мистер Юман свистнул мой бумажник.

Такой была моя первая встреча с Бернардом Юманом.

Вторая состоялась три дня спустя, когда он снова нарисовался у меня на пороге. С ним были еще три человека. Одним из них оказался Мухаммед Али. Юман долгие годы работал роуд-менеджером[150] у легендарного боксера. Двое других – Брайан и Майра Гринспун из Вегаса. Отец Брайана, покойный ныне Хэнк Гринспун, был владельцем газетыLas Vegas Sun, и этот ушлый Юман уговорил Хэнка разместить рекламу шоу Зигфрида и Роя прямо на первой полосе. Такого в истории еще не бывало. Это серьезная газета, а не рекламный буклет. Но напор Юмана был таков, что Хэнк Гринспун сдался.

С таким пиаром (и, полагаю, благодаря моему голосу) Зигфрид и Рой сорвали куш. Билеты в Bellagio разлетались вмиг.

Берни из кожи вон лез, чтобы помочь моей матери, когда я перевез ее в Лос-Анджелес из Уэльса. Ее верные друзья Ив и Джин Уильямс делали все возможное, но у них были свои семьи. Мама полюбила Калифорнию – казалось, она там оживала, просыпалась заново. А еще она полюбила Берни, его жену и всю семью Гринспунов.

Как-то на выходных мы повезли маму в Лас-Вегас на Зигфрида и Роя – она была от них без ума. В отеле я пожелал маме спокойной ночи и открыл дверь номера, где мы жили со Стеллой. Увидел ее – и почувствовал, как лицо само расплывается в улыбке. Я был так счастлив ее видеть. Она подняла глаза и улыбнулась мне в ответ. Я всегда обожал эту улыбку. Я называю ее голливудской.