Из темноты раздался голос:

– Хорошо, выпускай.

Я вышел на сцену. Зал тонул во мраке. Ко мне навстречу вышел мужчина. Это был Дэвид Скейс.

Личностью он был незаурядной – здоровенный детина, бывший моряк торгового флота. Было в нем что-то располагающее, но при этом сугубо деловое. Он походил на боксера: жесткий и прямолинейный. Курил как паровоз, делая глубокие, жадные затяжки, наполнявшие легкие никотином и дымом. Казалось, ему плевать на все на свете. Никаких тебе театральных замашек и претензий. Это подкупало.

Он подошел к краю сцены, представился, крепко пожал руку.

Для прослушивания я выбрал отрывок из пьесы Мориса Метерлинка «Монна Ванна». Режиссер, похоже, впечатлился – не столько мной, сколько выбором пьесы.

– Монна – кто? – рассмеялся он.

– «Монна Ванна» Мориса Метерлинка, – ответил я. – Поэта-символиста.

Мистер Скейс усмехнулся.

– А, символист. Ну ладно. Раз вы так говорите. Хорошо. Начинайте, когда будете готовы.

Он вернулся на свое место и стал ждать, когда я начну. Я вышел на середину сцены, несколько раз глубоко вздохнул и произнес вступительный монолог. Тем временем в голове не унимался внутренний голос:«Кем ты себя возомнил? Брось это дело». Заткнуть его я не смог, но монолог отбарабанил – со всем доступным мне пылом и размахом заправского провинциального трагика.

Я погружал свой взор как будто бы в прохладу волн, и выходил он из воды, пронизан лучами прямодушья и доверья… Казалось мне, что люди изменились, что я до сей поры в них ошибался… А главное, я изменился сам. Как будто неожиданно я вышел из долговременного заключенья, как будто бы все двери распахнулись, и рухнули решетки под напором цветов и листьев, и распались камни, и неоглядная открылась даль, и в душу хлынул чистый воздух утра, овеяв, опахнув мою любовь… [15]

Не могу сказать, почему я выбрал именно эту пьесу и именно этот монолог.

В зале повисла короткая тишина. Щелкнула зажигалка, и режиссер, втянув в себя клубы дыма – словно дракон на обратной перемотке, – вернулся к краю сцены. Посмотрел на меня. Кивнул.

– Ну что ж. Сойдет. Неплохо. Совсем неплохо. Метерлинк? Символист? Он ведь символист?

– Бельгийский символист. Еще он написал «Синюю птицу».

– Надо запомнить, – сказал он. – Как вас зовут, напомните? Энтони? Из Уэльса, верно? Как Ричард Бертон. Ну ладно. Да. Хорошо. Мы с вами свяжемся. Ваши данные у нас есть, адрес и прочее. Ну, ступайте, мистер Метерлинк.

Дэвид Скейс оказался одним из самых добросердечных людей, которых я встречал в жизни. Рядом с ним я почувствовал уверенность в себе. Но внутренний голос не унимался. Я сел на ближайший поезд из Паддингтона и уехал обратно в Порт-Толбот.