– Я хочу, чтобы сцена выглядела основательной, – сказал он художнику-постановщику, хотя из-за войны со стройматериалами было туго. – И чтобы в глубине сцены стояли большие двери с массивным замком и железным ключом. Плевать, сколько это будет стоить. Просто постройте.

Труппа приступила к репетициям, и Оливье расхаживал по сцене с горбом на спине. «Я вроде и пытался играть, но никак не мог нащупать роль, – рассказывал он мне. – Актеры отворачивались от меня – думали, что я не потяну. И я начал подозревать, что они правы. Мне никак не удавалось найти ту чертову деталь, которая все оживила бы. Я произносил: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут"[60] – а сам думал: что я, черт возьми, делаю?»

Наступил вечер премьеры. Оливье сидел в гримерке. За кулисы заглянул его друг Джон Миллз[61] : «Удачи сегодня. Мы будем в зале». Оливье ответил: «Не стоит беспокоиться».

Он надел парик – и ему показалось, что из зеркала на него уставилась школьница. Правда, почему-то у нее был горб на спине и скрюченная рука с бутафорской кистью… Бред какой-то. Из-за двери донеслось: «Первый акт, все по местам!»

– О боже, – бросил Оливье своему отражению. – Это будет полный провал.

Он был абсолютно уверен, что его ждет катастрофа, что это конец карьеры. Он станет посмешищем для всего Лондона. Город вознес его на пьедестал – и город же втопчет его в грязь, когда он столь низко падет в глазах зрителей. Эти мысли крутились у него в голове, пока он шел к своему месту на сцене. Заведующая сценой Диана Боддингтон, которая в тот вечер работала суфлером, шепнула ему: «Удачи, Ларри. Все пройдетвеликолепно».

«Нет», – ответил он.

Обожаю этот момент. Никаких долгих пререканий, никакого показного смирения. Просто отчаяние и капитуляция: «Нет».

А потом он вышел на сцену. Зал стих, и он подумал: «Господи, я хочу домой, под одеяло. Но раз уж я здесь – придется играть».

Свет в зале гаснет. Занавес поднимается. В первой сцене он должен был стоять спиной к залу, вставив ключ в замочную скважину. Спиной он чувствовал свет софитов. И в этот момент… «Холод пробежал у меня по позвоночнику – и я повернул ключ».

Щелк! Звук разнесся по всему залу.

В ту самую секунду он понял, зачем велел выстроить сцену именно так и почему хотел начать спектакль именно с этого: «Я запер их вместе с собой – зрителей. Развернулся. Шагнул ближе к рампе. И начал: "Итак, преобразило солнце Йорка / В благое лето зиму наших смут. / И тучи, тяготевшие над нами, / Погребены в пучине океана". Они были у меня вот тут», – закончил он, сжав кулак.