Странное внутреннее чувство не покидало меня. Казалось, Трой что-то замышлял. Каждый вечер я видел, как студенты исчезали в его кабинете, и во время утренней пробежки Тони сказал мне, что Трой проводит собеседования со своими основными кандидатами.
Этот парень сходил с ума.
— Не напоминай мне о жалком сыне-змее Арнольда, — мрачно фыркнул Джозеф. — Речь о кое-чём гораздо более важном. — Молчаливо благодарный, я вытеснил эту тему из головы. — Твоя дочь уже взрослая, уже учится. ...только чтобы освободить место для следующего неприятного предчувствия.
Я просто кивнул.
— Дилара выросла слишком быстро.
Прошлой ночью я нашёл вырезку из газеты с местными квартирами на её прикроватной тумбочке рядом с плюшевым летучим мышонком, которого я подарил ей восемь лет назад. И это занимало меня.
Я сделал что-то не так? Я вторгался в её личное пространство? Был ли кто-то, с кем она хотела съехаться?
Что-то внутри меня напряглось.
Она была слишком молода, чтобы съезжаться с кем-то.
Знала ли Квилл что-то? Может быть, они вдвоём хотели съехаться?
Желание спросить её росло иррационально быстро. Часть меня нуждалась в подтверждении, что у моей дочери нет от меня секретов или что она не бросается в отношения с каким-то незнакомцем. Другая часть хотела быть рядом с Квилл, и я медленно начинал ненавидеть себя за эту жалкую потребность, даже если мы теперь были друзьями.
Друзья. Что это вообще значило?
Когда она сказала это впервые, это ощущалось как удар под дых, хотя это решение было самым умным и зрелым из всего, что любой из нас мог сделать.
И всё же я начинал в этом сомневаться, потому что вчера днём мне показалось, что эта дружба была серой зоной, в которой мы беспомощно парили, оба пытаясь удержаться за то, что нам нужно игнорировать. Неоспоримая связь, которую я желал не существующей так же сильно, как и желал исследовать её.
Пытка. Вот как ощущалось невозможность отдать ей страницы, которые я написал для неё после гала-вечера.
Сжав губы, я отогнал эту мысль. Эти страницы должны были быть сожжены.
Будь благодарен, что теперь можешь говорить с ней, когда ей это нужно, что можешь держать её за руку, когда ей плохо, что можешь обнять её, когда она плачет.
Без штампа дружбы ничего из этого было бы невозможно. И всё же я ненавидел это. Потому что каждый раз, когда я делал эти самые вещи, моя внутренняя суть умоляла о большем, делала меня слабым, заставляла приближаться к ней, пока я не делал что-то глупое, например, полностью открывался ей и сталкивал её с моей самой уязвимой стороной.
Этими тремя пулями я положил своё чёртово сердце в её руки, потому что был слишком слаб, чтобы заботиться о нём самому.