— Всё в порядке. Я погорячился, и я поговорю с ней...
Я кивнула.
— Gute Nacht5 , Давиан.
Он снова колебался, и моё сердце остановилось в ожидании, хотя нечего было ждать, кроме момента, когда он ответит на мои слова.
— Gute Nacht, Квилл.
Как только он отвернулся и исчез в коридоре, а затем поднялся по лестнице, улыбка скользнула по моим губам.
Давиан был первым человеком, который когда-либо пожелал мне спокойной ночи. На моём родном языке.
Я просидела там ещё пять минут, глядя в пустоту, прокручивая вечер в голове, мои глаза были слишком уставшими, чтобы пролить ещё слёзы. Затем я скользнула под душ, позволяя горячей воде смыть весь оставшийся беспорядок, оттирая чернильные пятна как могла, снова оттирая лицо, пока чернила полностью не исчезли, и не осталась только боль на шее, когда я касалась её слишком сильно.
Когда я вышла из душа, истощённая горячей водой, и обернула полотенце вокруг себя, мой взгляд задержался на корзине для белья, где белая футболка всё ещё свисала с края.
Возьми себя в руки.
Я попыталась отвернуться, но навязчивая мысль грызла мой разум.
Не делай этого, Квилл.
Конечно, я не выиграла эту битву.
Почти гипнотически я подошла к корзине, взглянула на закрытую дверь ванной и затем взяла футболку.
Я смотрела на неё слишком долго, ненавидя себя за то, что просто не бросила её в корзину, а взяла с собой наверх, будто полностью потеряла рассудок.
В своей комнате я позволила полотенцу соскользнуть с тела, скользнула под одеяло и прижала футболку к груди обеими руками, буквально вцепившись в неё, и закрыла глаза, прежде чем осмелилась глубоко вдохнуть опьяняющий мужской запах последнего человека на земле, которого мне было позволено желать.
Я желала Давиана Райделла.
И всё в этом было неправильно.
Глава 38
Давиан
Смена стратегии
When You're Gone
Bryan Adams, Melanie C
С зажмуренными глазами я тёр лицо обеими руками, пытаясь отогнать образы рук Квилл на моём обнажённом теле.
Нормальные люди ночами мечтают о том, чего им нельзя иметь, и наслаждаются этим, но я отталкивал её даже во сне, просыпался с эрекцией и боролся с желанием хотя бы во снах делать с ней то, чего желал мой больной разум.
Одна мысль была греховной. Тревожной.
Квилл было девятнадцать. Число, которого я не знал, прежде чем моя душа позволила ей управлять моими эмоциями. Число, которое теперь, вместе со всеми другими стенами, стояло между нами, как зловещее предзнаменование.
— Пап?
— Мм? — проворчал я, пока ещё больше стыда и самоненависти грозило поглотить меня изнутри.
Если бы Лара знала, какой извращённый у неё отец, она бы съехала и никогда не вернулась.