Я сглотнул.
— Где ты хочешь...
Боже, я даже не мог заставить себя сказать это.
Её пальцы скользнули вниз по её правой груди, и у меня перехватило дыхание, когда они скользнули по её соску, но не задержались там, а двинулись дальше по нижнему изгибу, пока кончик её пальца не остановился чуть ниже её груди.
Так близко к её сердцу.
— Сделай его длинным.
Моё зрение затуманивалось всё больше.
Она не хотела, чтобы это было быстро и безболезненно.
Она хотела играть со временем.
— Сделай так, чтобы он остался.
Это был не шрам, который она хотела сохранить.
Она хотела, чтобы я остался.
Она знала, что наши пути разойдутся. Должны были.
Она не хотела забывать меня.
Мои слёзы просто падали.
Крепко сжимая лезвие, я опустился на колени, приставил острый кусок металла к тому месту, но остановился.
Я снова посмотрел в её глаза, ища подтверждения, не желая упустить ни одного момента, в котором я мог бы не заметить, что, возможно, причиняю ей боль. Но я знал, что никогда не смогу причинить ей физическую боль. Что моя Блу перерабатывала физическую боль иначе, чем те, кто не был сформирован жизнью в режиме выживания.
Не отрывая взгляда, она слегка наклонила голову в сторону и выгнула спину, толкая верхнюю часть тела ко мне, так что моё внимание автоматически вернулось к лезвию.
В тот момент, когда оно коснулось её кожи, мы оба задержали дыхание.
Будто время остановилось. Будто это было больше, чем просто порез, больше, чем просто символический акт.
Я научился делать точные разрезы, знать, как глубоко нужно проникнуть в определённые слои ткани, и я знал, какие порезы оставляют шрамы. И хотя это место было невероятно нежным, я знал, как действовать.
И всё же меня наполняло благоговение.
Она вкладывала свою жизнь в мои руки, желая не только, чтобы я забрал её боль болью, но, и чтобы я оставил на ней прочный след себя.
Она хотела, чтобы я стал последствием.
Эстетизированная боль.
Осязаемая.
Осторожно я натянул кожу на этом месте большим и указательным пальцами, пока она не натянулась под лезвием.
Адреналин заставлял моё сердце бешено биться, но именно очарование заставляло меня сильнее прижимать лезвие к её пергаментной коже, пока я не проник во второй слой.
Квилл напряглась, тихо вздохнув, но с достаточной интенсивностью, чтобы моё сердце пропустило удар.
Её боль — моя.
Я начал вести лезвие ровно через её кожу, которая расступалась передо мной, и немедленно её кровь выступила в разрезе.
Рука Квилл скользнула в мои волосы, и я позволил ей крепко вцепиться в них, когда она всхлипнула от боли.
Заворожённый, я продолжал вести лезвие, позволяя руке Квилл скользнуть к моему плечу, где она впилась ногтями ещё сильнее, пока я не почувствовал, как они пронзают мою рубашку и впиваются в кожу, и она снова всхлипнула.