Он нагнулся за большим куском бумаги, поднял его и... разорвал.
Я закрыла глаза в агонии, позволяя слезам течь.
Что я наделала?
Как я могла быть такой глупой... Такой глупой, глупой, глупой...
— Мне следовало развести из этого костёр. — Он уронил обрывки. — Но, по-видимому, тебя всё ещё так легко сломать.
Слишком медленно он прошёл дальше, к столу, за которым я всегда писала по ночам, сметая больше обрывков бумаги со столешницы, будто это были надоедливые пылинки.
Он должен остановиться.
Просто перестать...
Его выражение ожесточилось, и он уставился на массивный телевизор, который я никогда там не ставила.
— Эта нелепая игра окончена. Я хочу, чтобы ты сегодня же отчислилась из университета.
Он развернулся ко мне, его взгляд пронзал меня.
— И кстати. Завтра же ты покидаешь этот город. Раз и навсегда. И если я когда-нибудь увижу тебя рядом с Давианом или моей семьёй, я сделаю всё, чтобы поставить тебя на место.
— Нет...
When Silence Speaks
RealTunesStudio
Я даже не знала, где я нашла силы и смелость перечить ему. Будто я больше не боялась его.
Что ещё я могла потерять, что он мог у меня отнять?
Я лежала в осколках у его ног...
— Что?
Он смотрел на меня в упор, звуча так, будто не расслышал, что заставило меня выдержать его взгляд и заставить себя заблокировать сокрушительный хаос вокруг нас.
— Нет. Я не покину Мейплкрест.
Пока ты не получишь по заслугам.
Его правая бровь дрогнула.
Я ожидала, что он повысит голос, была готова съёжиться, но он... просто раздражённо фыркнул.
— О. Хорошо. — Обе его брови взлетели вверх. — Тогда давай на мгновение представим, что ты держишь рот на замке. Представь, что ты действительно заканчиваешь юридический, в чём я сомневаюсь. Ты могла бы работать среди лучших юристов.
Годами я мечтала, чтобы у меня было всё необходимое, чтобы стать юристом, врачом, учёным или инженером в реальной жизни. Но писать и читать об этом должно было быть достаточно для меня.
Была причина, по которой жизнь вложила в мою руку не стетоскоп, не циркуль и угольник, не микроскоп и уж точно не пару весов, а гусиное перо.
Навсегда я буду гнаться за бурей, бороться за то, чтобы зарабатывать на жизнь своими книгами.
Я обрела покой в том, чтобы быть писательницей, но мой отец никогда не поймёт этого.
Я подняла подбородок к нему, сжав челюсть.
— Я никогда не променяю перо, которое спасло меня, на весы, которые в первую очередь привели меня в эту ситуацию.
Снова он смотрел на меня, и ещё несколько лет назад это колебание наполнило бы Грейвию надеждой. Надеждой, что, возможно, он когда-нибудь поймёт и примет её, что он выберет её вместо системы.