Я закрыла дверь. Очень спокойно. Даже слишком. Когда женщина достигает предела, её голос часто становится тише, а движения — точнее. Это опасное состояние. Моё любимое, если честно. В нём я переставала бояться.
— У тебя две минуты, — сказала я Нике. — Потом ты уходишь.
Она смерила меня взглядом с головы до ног. Дольше всего задержалась на животе, будто пыталась увидеть то, чего пока не было видно.
— Значит, это правда.
— Какая наблюдательность.
— Замолчи, — рявкнула она. — Я не с тобой сейчас разговариваю.
— Ошибаешься, — вмешался Максим. — Здесь ты будешь разговаривать только так, как скажет Вера.
Ника медленно повернулась к нему. На красивом лице проступило неверие. Даже не обида. Настоящее потрясение. Видимо, она всё ещё рассчитывала, что его звонок — это очередная мужская вспышка, которую можно задавить, пересидеть, перевести в ссору, в истерику, в секс, в шантаж — во что угодно, только не в реальный конец.
— Ты серьёзно, — тихо произнесла она. — Ты и правда решил выставить меня дурой?
— Я решил прекратить ложь.
— Ложь? — она засмеялась, но смех получился рваным. — Так давай по-честному. Ложь — это когда ты врал ей, спал со мной и убеждал моего отца, что понимаешь правила игры. Ложь — это когда ты рвался наверх, принимал помощь, строил карьеру на чужих деньгах и делал вид, что тебе всё это не нравится. Ложь — это когда ты вернулся к ней в постель, зная, что через месяц будешь примерять свадебный смокинг. И после этого ты здесь строишь из себя внезапно ожившую совесть?
Максим молчал.
Потому что крыть было нечем.
Ника подошла ближе, остановилась почти вплотную.
— Посмотри на меня, — потребовала она.
Он посмотрел.
— Ты говорил, что между вами всё кончено.
— Я так думал.
— Нет. Ты так хотел думать. Потому что так было удобно. Точно так же, как тебе было удобно иметь жену, а потом — мою семью, мои возможности, мои связи, мою постель. Ты всегда жил там, где мягче падать.
У меня внутри всё неприятно сжалось. Не из жалости к ней — нет. Просто в правде, даже сказанной мерзавкой, всегда есть что-то ледяное.
— Прекрати, Ника, — сказал Максим. — Это уже не имеет смысла.
— Имеет. Потому что если ты решил внезапно стать благородным, то благородство требует полной картины. Хочешь, Вера, я расскажу, каким он был со мной все эти месяцы? Как выбирал мне серьги, пока ты ещё надеялась, что он одумается? Как ездил с моим отцом на переговоры и улыбался, когда речь заходила о свадьбе? Как планировал дом, в котором должна была жить я? Он не жертва, не запутавшийся мужчина и не пленник обстоятельств. Он жрал всё, что ему давали, и ещё просил добавки.