— Вы бы уточнили, о какой именно женщине речь, — не удержалась я. — В последнее время он испортил многим.
На секунду в её глазах вспыхнуло что-то вроде боли. Но только на секунду.
— Ты права, — сказала она. — И именно поэтому я здесь.
Я молчала. Максим тоже. В студии повисло напряжение, натянутое, как леска.
— Можно присесть? — спросила Елизавета.
— Если вам от этого будет легче говорить неправду, конечно.
— Вера, — тихо окликнул Максим.
— Не надо. Пусть говорит.
Елизавета села в кресло у стола для консультаций, положила сумку на колени и посмотрела на меня так пристально, будто искала в моём лице не только злость, но и ту прежнюю Веру, которую когда-то привечала у себя дома. Не найдёт.
— Я знаю о беременности, — произнесла она.
Я коротко усмехнулась.
— Какая насыщенная у меня неделя. Все всё знают.
— И знаю о том, что сделал Глеб.
— Тогда вы понимаете, что дипломатия здесь уже неуместна.
— Понимаю. Но и истерика ничего не даст.
— А кто здесь истерит? Пока что только богатые люди по очереди приходят объяснить мне, как правильно пережить собственное унижение.
Максим прикрыл глаза, будто я ударила и его тоже. А Елизавета, напротив, осталась совершенно спокойной.
— Я не собираюсь тебя унижать.
— А что собираетесь? Просить молчать ради карьеры сына?
— Нет.
Вот это было неожиданно.
Я прищурилась.
— Тогда?
Елизавета перевела взгляд на Максима.
— Я собираюсь сказать то, что, возможно, должна была сказать ему много раньше.
Он напрягся.
— Не надо.
— Надо, Максим. Ты уже достаточно раз уговаривал себя, что ещё чуть-чуть — и станет удобнее, яснее, правильнее. Не стало.
Она снова посмотрела на меня.
— Вера, я не буду просить тебя простить его. Это было бы неприлично. И не стану делать вид, что мой сын запутался без злого умысла. Он струсил. Ему предложили большую жизнь, большую поддержку, большие возможности — и он решил, что может сохранить всё сразу. Тебя, карьеру, благосклонность Астафьевых, красивое лицо перед окружающими. Так не бывает.
Я слушала молча. Где-то внутри поднималась ледяная горечь. Слишком поздняя честность всегда похожа на издевательство.
— Вы знали? — спросила я прямо. — О том, что между ним и Никой что-то началось ещё до развода?
Елизавета выдержала мой взгляд.
— Да.
У меня внутри что-то провалилось.
Вот и всё.
Конец даже тем обломкам уважения, которые, видимо, ещё где-то бессознательно доживали.
— Боже, — выдохнула я. — Вы знали.
— Знала не всё. Но достаточно, чтобы понять: он идёт не туда.
— И молчали.
— Да.
— Почему?
Её губы дрогнули.
— Потому что тоже струсила.
Смешно. Как много вокруг оказалось людей, способных назвать своё предательство красивым словом «страх».