Слово резануло своей медицинской грубостью, но в этом тоже была отрезвляющая правда. Я больше не имела права позволять себе роскошь разрушаться так, как раньше. Во мне уже был не только мой страх. Во мне была жизнь, которую я обязана была вытянуть любой ценой.
Когда Артём ушёл, пообещав к вечеру прислать первые документы и список того, что нужно собрать, в студии наконец стало тихо.
Максим остался у окна.
Я не поворачивалась к нему.
— Тебе тоже пора, — сказала я.
— Я знаю.
Но не двигался.
— Тогда почему стоишь?
— Потому что боюсь, если уйду сейчас, ты опять останешься одна со всем этим.
Я медленно закрыла ноутбук.
— А если останусь с тобой, мне станет легче?
Он не ответил сразу.
— Не знаю, — произнёс честно. — Но хотя бы часть ударов я смогу принять на себя.
Я посмотрела на него.
— Поздно вспоминать, что у тебя есть спина.
Эти слова явно ударили. Он кивнул.
— Да.
— Неужели тебе самому не противно? — спросила я уже тише. — Ты приходишь сюда, помогаешь, сидишь рядом с моим адвокатом, споришь с инспекторами, приносишь витамины, смотришь на мой живот… А я всё время вижу перед собой мужчину, который мог не доводить до этого вообще ничего. Ни меня. Ни ребёнка. Ни эту войну.
В его глазах было столько вины, что любая другая женщина, может, и дрогнула бы. Но вина мужчины не возвращает женщине ничего из того, что она уже выгорела.
— Мне противно, — ответил он. — Каждый час.
— И всё равно это не лечит.
— Я знаю.
— И не искупает.
— Я знаю.
— И не делает тебя хорошим.
— Я знаю.
Я устало потерла лоб.
— Господи, как же ты меня бесишь вот этой правильной покорностью.
И тут он вдруг криво усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Устало, больно.
— А агрессия тебя бы успокоила?
— Нет.
— Тогда я хотя бы не мешаю тебе ненавидеть меня заслуженно.
Я смотрела на него и вдруг с пугающей ясностью поняла: мне опасно, очень опасно продолжать долго разговаривать с этим мужчиной. Не потому, что я всё ещё мечтала о нём. Нет. А потому, что когда предатель начинает вести себя так, как ты когда-то от него ждала, женская память начинает предавать женщину быстрее, чем сердце успевает поставить заслон.
— Уходи, Максим, — сказала я тихо. — И, пожалуйста, не заставляй меня каждый раз заново вспоминать, почему я не могу тебе верить.
На этот раз он ушёл сразу.
Но уже вечером прислал сообщение:
«С сегодняшнего дня я вышел из всех проектов Астафьева. Он перекрыл счета и выставил требования по неустойкам. Мне плевать. Главное — не отвечай никому из них без Савина. И поешь хоть что-нибудь. Пожалуйста».
Я смотрела на экран долго.
Потом выключила телефон.