— Что? — переспросила я.
— Недолго. На раннем сроке. Это было примерно за два месяца до того, как ты окончательно ушла от Максима.
Я медленно опустилась в кресло напротив.
— Нет.
— Да.
— Ты уверена?
— Елизавета сама мне сказала. Вчера, после нашего разговора. Она... она решила, что я должна знать, почему всё зашло так далеко.
Меня будто окунули в ледяную воду.
Значит, всё было ещё грязнее, чем я думала.
Не просто роман. Не просто выгодная помолвка. Не просто трусливый выбор между любовью и карьерой. Там уже был ребёнок. Или хотя бы его возможность. Свой маленький частный ад, который они провернули за моей спиной, пока я жила в уверенности, что мы с мужем просто переживаем тяжёлый период.
— И что с этой беременностью? — спросила я, чувствуя, как пересыхает горло.
Мама опустила глаза.
— Она не сохранилась.
Я смотрела на неё молча.
— По словам Елизаветы, — продолжала мама осторожно, — тогда всё очень быстро закрутилось. Глеб уже надавил, Ника требовала определённости, Максим метался, а потом случился выкидыш. После этого всё окончательно стало похоже на сделку, из которой уже нельзя выйти красиво. Елизавета думала, что если промолчит, всё как-то... устаканится.
Я нервно рассмеялась.
— Устаканится?
— Вера...
— То есть пока я была женой, мой муж спал с твоей теперь уже бывшей подругой, та беременела, теряла ребёнка, их семьи это знали, молчали, что-то там решали — а я всё это время жила в доме, готовила ужины, думала, что у нас кризис и что нужно просто переждать?
— Похоже на то.
У меня задрожали руки. Я сцепила их в замок.
— Какая же мерзость.
— Да.
— И ты сейчас говоришь мне это спокойно?
— Я не спокойна.
— Нет, мама. Ты именно спокойна. Ты рассказываешь о моём прошлом так, будто речь о чьей-то некрасивой пьесе. А я там жила.
Она сжала губы.
— Знаю.
— Нет, не знаешь! — впервые за весь разговор повысила я голос. — Ты не знаешь, как это — внезапно понять, что твоя боль была даже не половиной правды. Что тебя не просто предали. Тебя держали в темноте, пока вокруг тебя уже шла совсем другая жизнь. Совсем другой уровень лжи.
Мама резко встала.
— Думаешь, мне легко это приносить? Думаешь, я не понимаю, как тебе больно?
— Поздно понимать.
— Возможно! — выкрикнула она. — Но лучше поздно, чем вообще никогда.
Мы смотрели друг на друга, обе тяжело дыша.
Потом я устало опустила голову.
— Зачем Елизавета сказала это тебе, а не мне?
— Потому что ей стыдно. И потому что она боится, что сейчас, когда у тебя ребёнок от Максима, всё снова пойдёт по кругу. Ей кажется, если ты будешь знать всю глубину их падения, тебе станет легче держать дистанцию.